1
– Аллес орднунг, гнедиге фрау Климентина? – улыбаясь и не скрывая язвительности спросил ночной сторож Карл Генрихович старшего смотрителя музея Климентину Аркадьевну.
Климентина Аркадьевна окатила равнодушно-размытым взглядом иссиня-черных очей сторожа и процедила бесчувственно через плотный ряд вставных зубных протезов:
– Не извольте зря беспокоиться, – взялась за латунную ручку в виде переплетённых виноградных лох входных дверей и потянула, напрягшись, на себя.
Также бесчувственно крепкая дубовая дверь, пережившая полторы сотни лет интенсивной эксплуатации, звонко стукнула и вслед смотрителю зазвенели серебристым смехом колокольчики, подвешенные под притолокой.
– Приятного отдыха, гнедиге фрау, – пожелал в спину, ровной, как строительная линейка смотрительницы сторож и, придав лицу самое что ни есть благо-располагающее выражение, ласково улыбнулся. В синих глазах сторожа растаял лёд напыщенности. Рука провернула дважды ключ в замке входной двери и включила автоматически общую сигнализацию.
– Вылезайте, добры молодцы, – заразительным молодым голосом крикнул Карл Генрихович войдя в узкую комнатушку сторожей.
В тёмном углу послышался шорох. Шевеление теней разбежалось по сумрачным стенам.
– Ушла? – раздался детский голос.
– Точно ушла? – послышался вопрос второго детского, немного осипшего голоса.
– Да, свалила домой, как вы любите иногда выражаться. Точная, как гномон в дождливый полдень. Лишней минуты не задержится.
Одна из деревянных панелей, которыми обиты стены комнатушки, едва заметно выступила вперёд. Неслышные петли беззвучно пропели оду предосторожности и дверца-панель полностью раскрылась, явив сереющий провал в стене. Из тайного помещения, которыми изобилуют все комнаты музея, как голландский сыр дырками, вышли, не хоронясь два подростка лет 10-12. Особенность музея заключалась в том, что здание, двухэтажный кирпичный дом, прежде принадлежало богатому купцу Африкану Аггеичу Твердоступову. После событий 1917 года он сбежал с семьёй в Европу. В его доме разместили музей. Сначала этнографический. Потом коллекция стала понемногу пополняться и музей приобрёл статус федерального значения.
– Как успехи в школе, сорванцы? Отвечай, Вилька, делись с дедом успехами.
Вилька, невысокий светлоголовый мальчик, вздохнул с такой грустью, что деду стало и без слов всё ясно. Хотя по натуре Вилька слыл мальчиком настырным и упорным, но на учёбе эти качества никак не отражались положительно.
– А у тебя, Коля? – обратился Карл Генрихович к другу внука, мальчику с бесхитростным светлым лицом и взъерошенной чёлкой каштановых волос.
– Немного лучше, дедушка Калр… ярл… алр… – Коля покраснел, у него никогда не получалось правильно произнести имя дедушки друга.
Карл Генрихович похлопал легонько мальчика по плечу:
– Коля, обращайся просто – дедушка. Вилька, я прав?
Вилька не ответил. Смотрел заинтересованную игру красно-зелёно-желтых лампочек на пульте охраны. Дедушка громко крякнул. Вилька вздрогнул и чётко, по-военному отрапортовал:
– Натюрлих, дедушка! Чего тут церемониться! Люди-то свои.
– Зер гут, мальчики, – заключил Карл Генрихович, засиявши лицом, и потёр ладони. – Сейчас будем пить чай. Проголодались, поди? А мне бабушка Эльза пирожки с картошкой напекла и вкусные пышки с вишнёвым повидлом.
2
Ничем от своего собрата с туманного Альбиона, знаменитым сделавшим Кентерберийский замок, привидение дома купца Африкана Аггеича Твердолобова, нынче музея, не отличалось. Любило тихими лунными ночами, когда льющий через крестовины окон серебристо-задумчивый лунный свет разбивает старинный дубовый паркет, местами вытертый сотнями сотен ног посетителей, на удлинённые квадраты, ходить неспешно, по заведённой им привычке по залам и что-то бурчать себе под нос, пугая тени и редких гостей – мышей. Застаиваясь перед картинами, привидение любовалось мастерством людей, владевших универсально кистью, родных осин отечества и иностранцев, восторгаться тонкой передачей красками тонов и полутонов, света и полусвета и тихо, в ладошки, сложенные в благоговении перед своим ликом охать. Тогда пронзительно-лиричное эхо отражалось долго от высоких лепных потолков. Множилось и дробилось звучанием, то оглушаясь до диминуэндо, то возвышалось до крещендо. И гуляло, гуляло себе по старинному особняку…
К рассказам работавших прежде сторожей относились как к бабкиным россказням. Их никто слушать не хотел, клятвенные заверения, мол-де, видели собственными глазами привидение и слушали его стоны игнорировали. Руководство музея стояло на принципиальной позиции: в век сложнейшей индустриализации и семимильного продвижения высокоскоростных интернет-технологий верить в привидения как-то не комильфо, роняет в грязь престиж и пожирает уважение.
Те же, кто удосуживался или делал вид, замечали одну немаловажную деталь: рассказы если не отличались друг от друга, сторожей сменилось достаточно с момента открытия музея, то описания призрака – рознились. Более эмоциональные старушки-сторожа, в основном бывшие ВОХРовцы, коротавшие бессонные ночи за рукоделием, описывали призрака как почтенного старца в диковинной одежде до пят, типа старинного шлафрока с длинными рукавами, расшитой золотом и украшенной драгоценными камнями. Менее впечатлительные мужчины-сторожа, прошедшие строгую и суровую жизненную школу, их втайне осуждали и вполголоса поругивали за питие веселительных напитков во время дежурства, выражались просто и доступно, конечно, есть такое явление, но спать, то бишь, работать и бдеть на посту не мешает. Ненаучно недоказанный факт из области религии и верований во всякие престидижитаторские чудеса, но оне в них не верят в силу атеистического воспитания. И призрак с слов сторожей-мужчин выглядел усталым длиннобородым дядькой с осунувшимся, будто после недельной пьянки лицом, в подпоясанной ветхим ремешком длинной домотканой материи рубахе, в серых по колено портках и в лаптях без онуч.
Как реагировал призрак на описание его внешности, фактов, документально подтверждённых не сохранилось. Старикам да старушкам не докучал. Не досаждал внезапными эффектными появлениями из стен. Не выползал полным ростом через паркетины. Не опускался дождевой каплей с потолка.
Каким бы ни было привидение музея Н-ского городка, но оно сыграло свою роль в небольшом нашем повествовании.
3
После сытного перекуса дедушка Карл предложил сыграть в одну игру, сродни тем телевизионным играм, где зачитывают строки из произведений и нужно правильно ответить на заданный вопрос. Вилька и Коля согласились с радостью. Эти игры, по их мнению, развивали память и прочие способности мозга. Дедушка Карл с ними соглашался.
– Альзо! Молния моей мудрости! Выжги им глаза! Автор!
Вилька выпалил, не думая:
– Ницше, дедушка! Прочитал книгу, ты мне посоветовал, и запомнил.
– Гут янг! После нас хоть потоп?
На этот раз поспешил с ответом Коля:
– Арабская пословица. У нас дома сборник пословиц народов мира.
– Доннерветтер! Тяжело с такими умниками в мудрости соперничать. – Карл Генрихович задумался. – Аллес гут. Закончите пословицу: старый конь борозды не испортит.
Ребята молчали. Усиленно думали. Потом беспомощно развели руками, признавая поражение.
– Эс гет. Запоминайте: да глубоко не вспашет. Вариант полегче: висит груша, нельзя скушать.
Мальчики выкрикнули в унисон: «груша», хотя знали другой, более жёсткий вариант.
– На гут. Сто одёжек – все без застёжек.
– Капуста!
– Шён. Теперь математические вопросы. Пятью пять…
– Двадцать пять!
– Унваршайнлих. Посмотрим далее: шестью шесть…
– Тридцать шесть! Это так просто, дедушка! – залпом и в унисон прокричали довольные лёгкими вопросами мальчики. – Щёлкаем как орешки. Посложнее давай.
– Ох, дас ист ви… Как орешки. Шестью семь…
– Тридцать семь! – азартно прокричали мальчики, не думая.
– О, унд ди вайсен! Сорок два. Эх вы, недотёпы! – рассмеялся дедушка, – чему вас только в школе учат, – пошутил он.
Вилька с обидой произнёс:
– Не задавать провокационные и глупые вопросы, дедушка, – сообразив, ляпнул что-то неприличное, извинился: – Ой, дедушка, случайно вырвалось. Извини!
[justify]Тихий, ехидный хохоток послышался в комнатке сторожа. Кроме сторожа,