лучше эфирную жрицу Терпсихоры». А может, это кукла, Олимпия? Из музея, что на углу? Старик Мёбиус, немецкий кукольник и часовых дел мастер, умел придавать им вид чрезвычайно натуральный.
(Под краем плаща замечаю мелькание крохотных атласных туфелек, отороченных золотистой тесьмой и украшенных красными и золотистыми кабошонами, они напоминают порхание лёгких стрекоз.)
Затем кукла застывает; обрывается и мелодия. В тот же миг в перевернутой зеркальной пропасти мелькает некто в длинном, черном, с огромным клювообразным носом. В невидимой руке — трость. Раздается свист рассекаемого воздуха — и приглушенный крик. Кукла падает. Вскакиваю и ищу заводной ключ. Нахожу в деревянной подставке механизм, управляющий движениями автоматона. При заводе пружины снова звучит чарующее, делая сильный укол в сердце: «Возлюбленный принадлежит мне, а я ему». Снова звенят браслеты, дрожит в руке машкера...»
«С тех пор он ждал куклу. («Сон начался музыкой, которую я часто слышу в моих снах, как бы
вступительной музыкой, настраивающей и настораживающей душу...») Просиживал все ночи в холодной своей «крипте», не зажигая свеч, и ждал. А днем читал стихи из Соломоновой Песни Песней, подолгу задерживаясь на словах: «Возлюбленный принадлежит мне, а я ему»».
Часы звучно проиграли восемь с четвертью. Старик прервался, вскипятил чайник, разлил чай по чашкам — закурился дымком цветочный аромат... — и «с моего позволения» продолжил.
...«Оставил как-то Винницкий маркизины мюли у входной двери. Утром встал, осмотрел их и увидел, что каблуки, с вечера чистые, изрядно запачканы. Как будто кто-то, гуляя в темноте, оступился и впечатался в жидкую грязь. Он вышел во двор и поискал следы. Увы, если они и были, дождь их давно размыл.
Почему же, спросишь ты (обращался Винницкий к моему деду), не пытался я бодрствовать по ночам, чтобы узнать личность таинственного гостя? И отвечал: потому что каждую ночь я засыпал так внезапно и так глубоко, как от настойки опия. Однако при этом я отчётливо помню сны, которые мне снились тогда. Снилось, что распростерт я перед идолом темноликой богини с иссохшей покрытой трещинами-морщинами кожей и вздымающимися грудями-горами. В вышине, за жирными, черными тучами сияло Черное Солнце... «Черное Солнце невидимо человеческому глазу — и все же оно здесь! Как яркое солнце днем освещает все вокруг, так Черное Солнце светит внутри, в душе человека. (...) Благодаря нему действует светлая сила истинного божества» ...В Черных Лучах плавилась металлическая синева неба — и раскаленным яростным дождем проливалась на лоно земли. Земля та была — точно пустыня. Вокруг — только капища да алтари, обвитые тысячами каменных змей. Это было время до оскопления Урана. ...Второй сон был совсем не похож на первый. На кровати, под покрывалом, спали двое. Два переплетенных тела. В воздухе был разлит тяжелый гнилостный запах — так пахнет стоялая вода в забытой вазе с цветами. Преодолевая оцепенение, я откинул покрывало. Под ним дремала змея. Потревоженная, она медленно развернула кольца своего громадного склизкого тела и, выгнув плоскую голову с безжизненными оливинами глаз, злобно зашипела. Я замахнулся на нее... и увидел лицо куклы, искаженные черты ее оплывали воском. Дальше — цезура, провал. Смысл этих странных видений остался мне неясен».
На Рождество заглянул Винницкий к моему деду, упомянутому Владимиру Кролевскому. Кролевский был не один, с невестой. Увидел ее Винницкий и сильно побледнел.
— Миша, это Анна Григорьевна Белецкая, я тебе о ней много рассказывал...
Анна протянула руку, затянутую в длинную черную перчатку. В мраморно-белом, слишком гладком лице ее угадывались черты любимой куклы Мёбиуса, восковой красавицы Олимпии. Утверждали, что моделью для создания куклы послужила дочь Мёбиуса, скончавшаяся месяц спустя от скоротечной чахотки. Позже ходили уж совсем невероятные и мрачные слухи. Якобы помешавшийся от горя кукольник зашёл так далеко, что поместил забальзамированное тело дочери среди восковых экспонатов своего маленького музея. Её-то — в шелковом сером с бирюзовым отливом платье — и лицезрели посетители.
Винницкий машинально протянул руку в ответ (вялое, холодное пожатие)... и бросился вон из дома.
Спешит он мимо темных, молчаливых окошек, мимо неподвижных морозных елей, — звенит лучами ночное солнышко в сапфировой стуже, — и слышит позади себя: кто-то осторожно приминает сапожками снег. Топ-топ, скрип-скрип...
Пересек на негнущихся ногах мост и через ворота вошел в Старый город. Вдалеке, за заброшенной трамвайной веткой — картинка из готических мороков Ле Фаню: на небольшой возвышенности, облитые иссиня-белым светом, топорщатся надгробия старого кладбища. Над каждым из надгробий — мириады зеленых огней, то смыкающих, то размыкающих круг: их медленное, ритмичное покачивание напоминает движения загипнотизированной змеи. Торопится Винницкий... и вдруг замедляет шаг. На мосту мелькает изломанная тень куклы — оживший ужас гофмановских сказок, некромантический кошмар. Дошла до ворот, остановилась и, покачиваясь на снежном ледяном ветру, с кривой улыбкой тихонько зовёт к себе. Восковое лицо ее в мокрых снежинках, словно в слезах, в глазах — жуть василиска.
Снова Винницкий укол в сердце почувствовал, зазвучало тревожно-сладостное: «Возлюбленный принадлежит мне, а я ему...». А милый, сладкий ужас рукой ему машет, манит к себе, поторапливает. Вдруг — как сквозь сон — донеслось жалобное мяуканье кота, бьющего лапкой в промерзлое окно. Пусти-и-те! Звук будто острой льдинкой впился в сердце. Опомнился Винницкий и, уже не оглядываясь, бежал до самого дома.
Однако никогда собственное жилище не казалось ему столь похожим на черную, глубокую могилу, как в эту ночь, когда он ослушался и покинул е е , порхающую эфемериду из его сна (теперь он помнил только это). «Mein Freund ist mein, und ich bin sein!», «Mein Freund ist mein, und ich bin sein!», «Mein Freund ist mein, und ich bin sein!» — раздавалось трагическое вибрато под сводами склепа. Звуки лились из полутемного угла, где стоял граммофон. Вращался диск, скрипела игла. Он огляделся. Прежняя сырость и гробовое молчание. Со стены, сквозь прорези для глаз, наблюдала за ним веницейская маска.
Может быть, он и не ходил никуда?..
Спасаясь от безумия, он прибегнул к проверенному средству — наркотической пилюле. Отправился спать сильно одурманенный, прихватив с собой фамильную шкатулку. («Кстати, вот она». Старик достал с полки небольшую шкатулку, обитую зеленым сафьяном. «Винницкий прятал ее за кирпичом в стене и каждый вечер перед сном проверял»)
В глубине шкатулки на черной бархатной подкладке мрачно и непонятно плескался переменчивый водный самоцвет — камень мнимостей и туманов. Глянул Винницкий, — и дрожь пробежала по его телу: сверкнули на него из непроглядного омута два знакомых с прозеленью глаза. Сверкнули, обожгли, как давеча, — и выкатили две слезы, как жемчуг чистые. Впав в глубокую задумчивость (дурмана в голове как не бывало), Винницкий машинально крутил на пальце перстень с черным опалом, который достался ему по смерти прежнего владельца, его учителя.
Неужели от тоски своей по прошлому, думал он, от тоски по живой жизни мертвых вещей, он и сам стал понемногу умирать? Как если бы случилась преждевременная смерть клеток в живой ткани души, — и вот отмирает одна часть, другая... «Так что когда умрет совсем человек, то прямо и перейдет в другой мир».
Его мысли снова вернулись к Анне...
Спустя год после ее смерти он посетил Старый город — архитектурную копию провинциального немецкого городка с немецкой гравюры.
Он бродил по его тесным заснеженным улицам, равнодушно встречал постаревшие знакомые лица, заходил погреться в кофейни и принаряженные лавочки, пока не оказался на той самой улице, рядом с тем домом, в котором она умерла. Теперь «пряничный» фахверковый дом был совсем ветхий и готовился под снос («хруп да хрум все под окном, кто грызет и гложет дом?..»). Окна с отвалившимися ставнями были сонные и уставшие и подслеповато и раздраженно следили за ним. Распахнутые настежь двери кривились в отчаянных попытках сдержать беззубые зевки. Точно неупокоенный дух, снова запетлял Винницкий по холодному лабиринтообразному Городу, по которому бесшумной черной кошкой кралась полночь, и время наконец обрушилось на него, сокрушило, опутало многожильной нитью памяти — лаокооновыми змеями.
Недалеко от старинной Крестовой церкви в призрачных серебристо-зеленоватых брызгах рождественской витрины он заметил Анну.
Он долго, не отрываясь, смотрел на нее.
А вечером постучался к Мёбиусу.
Старик совсем не изменился, он был для этого слишком стар, — годы утратили над ним свою власть».
«Олимпия? Людям она нравится, они часто собираются перед витриной, чтобы полюбоваться на нее. И ведь всегда найдется какой-нибудь сентиментальный дурак, который будет смотреть дольше всех и не уйдет, пока фонарщик не начнет гасить фонари. Пройдоха, который в потоке сыплющихся монет не пропустит ни один фальшивый талер, но при этом обольстится фальшивой внешностью. Королева пустых сердец, так она себя называла. Если помните, мессир Улисс». (Левый глаз старика странно дернулся, будто подмигнул.) «Она так похожа на нее...» «Я постарался, мессир. Коллекционер гишпанский предлагал за нее грандиозную сумму, другой, полоумный английский виконт, пытался ее выкрасть, капельмейстер Химерического придворного театра сочинил для нее кантату, и все трое помешались. Как и остальные... Вас она тоже сведет с ума. И разве не будет это справедливо?» Кукольник засмеялся. Смех был такой же безжизненный, как и его глаза, как окна с отвалившимися ставнями, и весь этот разваливающийся дом. Как ухмылка куклы. Винницкому захотелось уйти; лоб его покрылся холодной испариной. «Анна счастливее в смерти. Калипсо не могла утешиться после отъезда Улисса... Время, неумолимый обвинитель, умертвило ее, но милосердная смерть исцелила. Это и имеют в виду, предписывая убивать живое, чтобы воскресить мертвое, ведь так? Голос кукольника звучал глумливо. Вам известен секрет, мессир». «Анна мертва, Мёбиус. Мертва!» «Ничего, ничего… молчанье! — Сумасшедший старик злобно и горько закачал головой. — Чтобы сберечь дыхание цветка, должно заключить летучую субстанцию в сосуд. Фиксируй летучее, окрыляй фиксированное... Не забывай о молитве, «дабы оказался ты в силах высвободить свет». Светильник гаснет, но...». Он задыхался. Недоговорив, он вскрикнул и рухнул на каменные плиты пола. Когда Винницкий склонился над ним, смерть бесцветной краской разлилась по его лицу. Через несколько дней он занял комнату Мёбиуса».
«Что до опала, милый юноша, — камни, как правило, сами выбирают себе хозяев. А случается — и отыскивают их...»
Странно и тихо засмеявшись, старик щёлкнул замочком шкатулки (рука его приметно дрожала), и перстень лег на черный, как ночь, бархат. Рядом поблескивал пурпурный аметист и огненный пироп. Камни таинственно, — точно сообщники, — подмигнули друг другу.
апрель-декабрь 2025- апрель 2026г.
Журнальная версия рассказа: "Футарк" (№ 5.10., 2026г.)
