замерла. Коллинз подошла к окну, слегка раздвинула шторы и несколько секунд смотрела наружу, где ветер едва шевелил верхушки пальм.
— Знаешь, что всегда казалось мне забавным? — произнесла она. — Люди уверены, что зло обязательно должно выглядеть безумным. Кричащим. Потным. Истеричным. Им хочется верить, будто человек, способный убивать, непременно выдаст себя взглядом или дрожью в голосе. Это успокаивает. Делает мир понятнее, — она повернулась к Эмили и мягко улыбнулась. — Но самые страшные вещи всегда происходят спокойно.
У Эмили пересохло во рту.
— Да, — продолжала Коллинз. — Джули Палмерс убила я. Генри Саймона убила я. Терри тоже. Хотя, признаться, его смерть доставила мне особенное удовольствие.
Она произнесла это так буднично, словно говорила о погоде. Эмили смотрела на неё, не в силах даже моргнуть. Коллинз неторопливо опустилась в кресло возле кровати.
— Не надо так пугаться. Всё уже закончилось. Самое тяжёлое обычно происходит задолго до убийства. Люди просто не замечают этого. Они думают, что трагедия начинается в момент выстрела, удара ножом или петли на шее. Нет. Настоящая трагедия начинается гораздо раньше. В детстве. В унижении. В одиночестве. В страхе. В ощущении, что мир принадлежит другим, — она стряхнула пепел в хрустальную пепельницу. — Я слишком рано поняла, насколько отвратительны люди. Особенно счастливые люди. Молодые. Красивые. Те, кто ещё способен смотреть вперёд с надеждой. Они живут так легко, словно жизнь что-то им должна, — её голос оставался ровным, почти ласковым. — Ты ведь даже не представляешь, как я вас ненавижу.
У Эмили дрогнуло дыхание. Коллинз увидела это и едва заметно улыбнулась.
— Но ты мне понравилась. В этом и проблема. Умные девушки вроде тебя всегда вызывают у меня двойственное чувство. С одной стороны — раздражение. С другой... любопытство, — она слегка наклонила голову. — Твоё вступительное эссе было великолепным. Я перечитывала его несколько раз. Ты писала о человеческой психике так искренне, будто действительно верила, что человека можно спасти пониманием. Это очень юношеская иллюзия.
Эмили попыталась что-то сказать, но голос не слушался.
— Вы... сумасшедшая...
Коллинз усмехнулась.
— Нет, Эмили. Именно поэтому всё и получилось так хорошо. Сумасшедшие совершают ошибки. Паникуют. Оставляют хаос. А я всегда предпочитала порядок, — она закинула ногу на ногу. — Леон оказался удивительно благодарным материалом. Некоторые дети ломаются ещё до того, как взрослеют. Стоит лишь слегка подтолкнуть их в нужную сторону. Он с самого начала был пустым внутри. Испуганным. Одиноким. Невероятно послушным. Такие люди готовы на всё ради того, кто даст им смысл существования, — на лице Коллинз впервые появилось что-то похожее на нежность. — Ты бы видела его в детском доме. Худой мальчик с глазами старика. Он смотрел на остальных детей так, будто уже тогда понимал о них что-то неприятное. Я просто помогла ему перестать стыдиться собственных желаний. Я учила его очень долго. Методично и осторожно. Страх. Вина. Стыд. Эти вещи удивительно легко убрать, если заниматься человеком годами. Особенно ребёнком.
Она замолчала на секунду, будто прислушиваясь к собственным воспоминаниям. Потом устремила взгляд к потолку и проговорила как бы сама себе:
— А потом появился ты, Генри... Старый трус. Старый, несчастный трус, — Коллинз вновь взглянула Эмили прямо в глаза. — Генри Саймон был полезен. Люди с чувством вины вообще очень удобны. Они легко становятся послушными. Достаточно напомнить им, что однажды они уже совершили нечто непростительное.
Она поднялась с кресла, медленно прошлась по комнате и остановилась возле окна.
— Терри был другим. Он был самовлюблённым идиотом. Громким. Жадным. Из тех мужчин, которые уверены, что мир существует исключительно ради них. Мне быстро стало скучно рядом с ним. А скука — опасное чувство. Знаешь, как странно выглядит смерть человека, которого ты давно перестала любить? Почти разочаровывающе. Никакой трагедии. Никакого катарсиса. Просто искорёженный металл и несколько капель крови на стекле.
Эмили почувствовала тошноту. Коллинз же словно наслаждалась каждым её взглядом, каждым судорожным вдохом.
— А затем я встретила тебя. И всё стало гораздо интереснее, — она снова села в кресло. — Леон должен был привезти тебя ко мне ещё тогда, в бунгало. Но он потерял контроль. Ты понравилась ему сильнее, чем следовало. Это случается даже с хорошо выдрессированными животными. Иногда инстинкт оказывается сильнее дисциплины, — Коллинз пожала плечами. — Джули просто не повезло. Она оказалась рядом. Молодая. Пьяная. Похожая на тебя в темноте. Леон всегда был импульсивен, когда перевозбуждался.
Эмили почувствовала, как по щекам текут слёзы.
— Потом пришлось импровизировать. А я, признаться, люблю импровизацию. В ней есть что-то созидательное, что-то творческое. Забавно, как охотно полиция верит в простые истории. Старый ветеран. Странное бунгало. Спички с логотипом отеля. Людям всегда нужен понятный монстр. Истинные чудовища слишком неудобны.
В спальне повисла тишина. Тикали часы. Где-то далеко шумел океан. Коллинз подошла к кровати и осторожно убрала прядь волос с лица Эмили. От этого прикосновения Эмили едва не затрясло.
— А знаешь, что мне нравится в тебе больше всего? Ты всё ещё пытаешься понять меня. Даже сейчас. Даже лёжа связанной в чужом доме, — она улыбнулась почти по-матерински. — Это и погубит тебя, Эмили. Желание видеть в людях что-то человеческое, — Коллинз повернула голову к двери. — Леон, дорогой. Зайди.
Дверь открылась сразу. В комнату вошёл Леон Моррисон. Невозмутимый. Спокойный. Безупречно спокойный. В его руках висел чёрный водолазный костюм. В ту же секунду память ударила Эмили с такой силой, что ей стало трудно дышать. Тёмная спальня. Приоткрытая дверь. Чёрная фигура в проёме. Нечеловеческий ужас. Леон молча положил костюм на кресло. Его лицо оставалось пустым. Ни страха. Ни злости. Ни сомнений. Только привычная неподвижность человека, давно отказавшегося от собственной воли. Коллинз удовлетворённо посмотрела на них обоих.
— Иногда мне кажется, что вы могли бы стать прекрасной парой. При других обстоятельствах, разумеется.
Эмили отчаянно дёрнулась, пытаясь освободить руки. Верёвки впились в кожу ещё сильнее.
— Пожалуйста... — голос сорвался в писк.
Леон даже не посмотрел на неё.
— Нет, — спокойно произнесла Коллинз, — не нужно умолять. Это всегда выглядит унизительно, — она направилась к двери, но у самого выхода остановилась. — И всё же твоё эссе действительно было великолепным, Эмили. Наверное, именно поэтому мне так хотелось уничтожить тебя лично.
Дверь закрылась. В спальне стало тихо. По-настоящему тихо. Эмили слышала только собственное дыхание — рваное, болезненное, почти животное. Леон лениво расстегнул верхнюю пуговицу рубашки. Потом вторую. Без спешки. Без эмоций. Будто выполнял привычную работу. У Эмили внутри всё оборвалось. Это конец. Сейчас. Это случится прямо сейчас. Она вдруг совершенно ясно поняла, что умрёт в этой комнате. Что никто не успеет. Что через несколько минут её тело станет ещё одной фотографией в полицейской папке, а сама она — ещё одной девушкой, которой не повезло.
— Леон... прошу... пожалуйста...
Он молча снял ремень. Металлическая пряжка тихо звякнула в полумраке спальни. Эмили начала вырываться. Безрассудно. Фанатично. Из последних сил. Кровать скрипела под ней. Верёвки раздирали кожу. Слёзы застилали глаза. Дыхание срывалось, превращаясь в короткие панические всхлипы. Леон подошёл ближе. В этот момент внизу внезапно прогремел мощный удар.
— Полиция Индиан-Рокс-Бич! Откройте дверь!
Леон замер. Ещё один удар. Треск дерева.
— Полиция!
Внизу послышались крики. Тяжёлые шаги. Грохот. Леон резко поднял голову. Пустота в глазах сменилась раздражением. Он быстро застегнул ремень обратно, вытащил нож и одним движением разрезал верёвки на запястьях Эмили.
— Вставай.
Она едва удержалась на ногах. Снизу уже доносились крики:
— Руки вверх! Не двигаться!
— Холли Коллинз! Поднимите руки!
Леон схватил Эмили за плечи и потащил к окну. Холодный утренний воздух ворвался в спальню вместе с шумом океана и далёкими сиренами. Через секунду они оба прыгнули вниз, в серое предрассветное утро.
* * *
Старый бледно-зелёный «Кадиллак» мчался по пустому шоссе сквозь предрассветную серость. Двигатель надрывно ревел, а дворники лихорадочно метались по лобовому стеклу, размазывая первые тяжёлые капли дождя. Сзади, на расстоянии пары миль, то появлялись, то исчезали красно-синие вспышки полицейской машины. Иногда их скрывал поворот дороги. Иногда — плотная завеса дождя. Но они не отставали. Эмили сидела, вжавшись в пассажирскую дверь. Мокрые волосы липли к лицу. Запястья всё ещё болели от верёвок. Леон молчал. Обеими руками он вцепился в руль, не отрывая взгляда от дороги. Вспышки молний на секунду освещали его лицо — бледное, уставшее, болезненное.
Небо впереди медленно чернело. Тучи собирались в огромную рваную массу над лесом. А потом дождь хлынул по-настоящему. Тяжёлый. Тропический. Шоссе мгновенно превратилось в блестящую чёрную реку. Гром раскатился где-то совсем близко. Леон выругался сквозь зубы и свернул с трассы. Машину занесло. Колёса заскользили по грязи, но «Кадиллак» всё же вырвался на узкую лесную дорогу. Вокруг сразу стало темнее. С обеих сторон поднялись мокрые чёрные деревья. Ветки хлестали по кузову. Фары выхватывали из темноты грязь, корни, лужи и клочья тумана. Дорогу размыло. Машину бросало из стороны в сторону. Несколько раз Эмили казалось, что они перевернутся. Полицейские сирены остались где-то далеко позади. Теперь слышались только дождь, рёв мотора и раскаты грома. Леон всё сильнее давил на газ. Но через пару миль колёса вдруг беспомощно завертелись в вязкой жиже. Мотор взревел. Машина дёрнулась и окончательно увязла. Наступила тишина. Только дождь бешено колотил по крыше. Леон тяжело выдохнул и откинулся на сиденье. Какое-то время они просто сидели молча. Эмили осторожно посмотрела на него. Впервые за всё время он выглядел не страшным. Не опасным. А потерянным. Надломленным. Таким молодым и таким уставшим. Леон отрешённо провёл рукой по мокрым волосам.
— Я ведь даже не помню своих родителей, — он смотрел в одну точку и будто беседовал сам с собой. — Детский дом... потом Холли... Всегда только Холли.
Молния осветила салон.
— Она говорила, что я никому не нужен. Что внутри меня всё испорчено с рождения, — он усмехнулся. Глухо. Без радости. — Наверное, так и было.
Эмили молчала. Сердце колотилось так сильно, что ей казалось — он слышит. Это был шанс. Единственный. Она чувствовала, как дрожит всё тело, но всё же заставила себя заговорить.
— Леон...
Он повернул голову. В его глазах было что-то страшно пустое. Что-то безжизненное. Эмили сглотнула.
— Я люблю тебя.
Слова дались почти физической болью. Леон замер. Даже дождь будто стал тише.
— После всего? — едва слышно спросил он.
Эмили медленно кивнула.
