не
совсем соответствовали правде.
— В Потапово смотри не езди, — наливая молоко в кружку, говорила Евдокия Семёновна, —
Хотите точно знать, какой сегодня день? Подпишитесь на
наши уведомления!
озерцо то, говорят, там совсем мелким сделалось, ежели не высохло совсем. Да и зачем в такую
даль мотаться, когда Алёнинский пруд рядом?
— Ладно, — отозвался внук, отхлёбывая молоко, —
съезжу в Алёнино. Привезу твоих любимых
карасей. Ты ведь с карасями рыбный пирог делаешь, правильно я говорю?
— Првильно, Сенюшка, — отозвалась Евдокия Семёновна, —
вот только мне много не надо.
Поймай одного-двух – и достаточно.
— Одного точно поймаю, — заверил Сенька, выезжая за калитку. –
Даже не сомневайся.
Но ему не повезло в этот день. Просидев два часа с удочкой и ничего не поймав,
Сенька загрустил.
— Правда, что ли, в Потапово махануть? – подумал он, —
может, и не высохло там озеро? Может,
бабушка ошибается?
Он сел на велосипед и направился было в сторону знакомой деревни, как вдруг загремевший с
неба гром нарушил его планы.
— Ну, приеду, — расстроено подумал Сенька, —
а там дождь ливанёт. Что тут ничего не поймал,
что там буду сидеть без толку?
И тут ему в голову пришла отличная идея. Ощупав карманы, он неожиданно обнаружил там две
смятые сторублевые купюры. И Сенька тотчас загорелся съездить в магазин и купить карасей
там. Привезти рыбу из магазина было не очень честно, но он очень любил бабушку.
«Как она
расстроится, если я приеду пустой? – огорчённо подумал мальчик. –
Ведь хотя бы одну рыбку я
должен ей привезти. Обещал же! Конечно, засмеют меня, если удочки увидят. А я их спрячу. В
траву спрячу. А потом буду возвращаться домой – и заберу».
И он повернул в обратную сторону.
Речной рыбы в магазине не было, и Сеньке ничего другого не осталось, как почесать затылок.
«Не
тяжеленную же замерзшую треску везти домой! — думал он, —
да бабушке, может, совсем треску
и не надо…»
Сенька доехал до места, где спрятал удочки, и теперь старался придумать что-то такое, чтобы не
приходить домой пустым. Но, как назло, ничего не придумывалось.
Он подобрал спрятанные удочки и теперь катил по пыльной дороге, не сильно нажимая на педали,
как вдруг…
Вдруг он увидал двух мужчин, которые, даже сомневаться в этом не приходилось, возвращались
с рыбалки.
Тот, что был постарше, был бородатым. В видавшей виды майке и старых растянутых на коленях
трениках, он, очевидно, рассказывал какую-то веселую историю. Губы и нос его тряслись от смеха,
щёки раздулись, он жестикулировал и то и дело мотал головой, повторяя:
«Нет, ну, ты подумай!»
Тот, что был помладше, был одет в джинсовые шорты до колен, тоже шёл и посмеивался. Было
видно, что их занимала история, но это было не главным. Главным было то, что в садке у
молодого мужчины в шортах были… Сенька даже зажмурился – не снится ли ему всё это? В садке
трепыхались самые настоящие караси с красными плавничками.
Он даже не заметил, как поехал за этими мужчинами. Сам даже не понял, зачем поехал. А они всё
шли по дороге, и тот, что был постарше, всё махал руками, а другой, в джинсовых шортах, всё
Хотите точно знать, какой сегодня день? Подпишитесь на
наши уведомления!
зажимал рот рукой и беззвучно смеялся.
Миновали магазин. Два рыбака с чудесными, величиной с ладонь, карасиками, шли дальше и
дальше, а Сенька, сам того не замечая, продолжал ехать за ними.
— Пацан, — вдруг остановился бородач и неожиданно обернулся. –
Ты чего это нас преследуешь?
Давно я уж тебя приметил. Что прицепился?
— Да я… – растерялся Сенька и нажал на тормоз, —
я сегодня… Я сегодня…
У него даже голос от волнения пропал, когда он начал говорить.
— Я хотел бабушке рыбы наловить. Я обещал… Но не сумел… — голос у Сеньки стал прерываться.
— От нас-то тебе что надо? – удивился другой, в шортах по колено.
— Дяденьки, — заговорил жалобно Сенька, —
а дайте мне карасика, пожалуйста. Мне так надо
бабушке хотя бы одну рыбку принести. А то она пирог испечь не сумеет.
— А что сам не наловил? – засмеялся старший, кивая на удочки. –
Сноровки не хватает?
Сенька потупился.
— Да ладно тебе, бать, — вдруг заговорил тот, что был помладше. –
Давай дадим пацаненку
несколько карасей, от нас не убудет.
— Эти малыши такие нахальные… - начал было старший, но, пристально посмотрев в лучистые
Сенькины глаза, вдруг осекся. –
Не Евдокии ли Семёновны внук ты будешь?
Сенька, услышав бабушкино имя, кивнул.
— А я-то думаю, — радостно заговорил бородач, —
на кого ты похож? На бригадира нашего
колхозного, вот на кого! Я-то помню, всё норму выполнить в свое время не мог, так она меня
постоянно выручала. Всё картохи мне подсыпала в ведро, чтобы я не отставал да хуже других
не выглядел.
Сенька молчал. Он не знал, кто такой бригадир, и зачем это бородатый назвал имя его бабушки. И
причём тут какие-то «картохи»…
Но тот, не мешкая, вытащил из кармана пакет и сунул его оторопевшему мальчишке. Сенька и
оглянуться не успел, как несколько хороших карасей оказались в пакете.
— Дуй давай домой, — взлохматил бородач голову мальчугана, —
да передавай бабушке привет от
Михаила Торопова.
Сенька, который не ожидал такого поворота событий, вдруг словно очнулся. Пошарив в кармане,
он вытащил две сторублевки и протянул мужчинам:
«Вот. Возьмите за рыбу».
— Обижаешь, — покачал головой бородач. –
Я Евдокии Семеновне и так рыбку готов подарить. Что
мне твои деньги?
Они повернулись и пошли дальше.
«Не забудь!» — прокричал, обернувшись, мужчина, —
привет
передавай бабушке от Михаила! От Михаила Торопова!»
Сенька сел на велосипед и поехал назад.
— Ну, бабушка сделает теперь пирог, — думал он.
Потом остановился и пересчитал карасей в пакете. Их было ровно десять.
— Значит, сделает десять пирогов, — радостно подумал Сенька и закрутил педали старого велосипеда.
https://www.calend.ru/
********
3.«Петровками». Отрывок из
романа «Лето Господне».
«Петровки» – пост легкий, летний. Горкин называет –
«апостольский», «петро-павлов». Потому и постимся, из
уважения.
– Как так, не понимаешь? Самые первые апостолы. Петра-
то-Павел, – за Христа мученицкий конец приняли. А вот.
Петра на кресте язычники распяли, а апостолу Павлу главку
мечом посекли: не учи людей Христову слову! Апостол-то
Петр и говорит им: «я креста не боюсь, а на него молюсь…
только распните меня вниз головой!»
– Почему вниз головой?
– А вот. «Я, говорит, недостоин Христовой мученицкой
кончины на Кресте», у язычников так полагается, на кресте
распинать, – «я хочу за Него муки принять, вниз меня
головой распните». А те и рады, и распяли вниз головой.
Потому и постимся, из уважения.
– А апостола Павла… главку ему мечом?.. а почему?
– Ихний царь не велел. Не то, чтобы добрый был, а закон
такой. Апостол Павел римский язычник был, покуда не
просветился… да какой был-то, самый лютый! все старался,
кого бы казнить за Христово Слово. И пошел он во град
Дамаский христиан терзать. И только ему к тому граду
подходить, – ослепил его страшный свет! и слышит он из
того света глас: «Савл, Савл! почто гонишь Меня? не
сможешь ты супротив Меня!» Уж неизвестно, ему, может, и
сам Христос явился в том свете. Он и ослеп, со свету того. И
постиг истинную веру. Крестился, и тут прозрел, святые
молились за него. С той поры уж он совсем другой стал, и
имя свое сменил, стал Павлом. И стал Христа
проповедывать. А по пачпорту-то – все будто язычник
ихний. А у рымских язычников своих распинать нельзя, а
головы мечом посекают. Ему главку и посекли мечом. Вот и
постимся Петровками, из уважения.
Петровками у нас не строго. И пора летняя, и не говеем.
Горкин только да Марьюшка соблюдают строго, даже
селедочки не едят. А Домна Панферовна, банная
сторожиха, та и Петровками говеет, к заутреням и вечерням
ходит. Горкин тоже говел бы, да летнее время, делов много,
– подряды, стройки… – ну, рождественским постом
отговеет да Великим постом два раза обязательно.
На дачу мы не поедем, на Воробьевку, – мамаше
нездоровится. Горкин мне пошептал, на приставанья с
дачей: «Скоро, может, махонький братец, а то сестрица у те
будет, вот и не нанимали дачу».
Петров пост
– Папашенька обещался на то лето в Воронцове дачу
нанять, там и ягода всякая, и грибов что… и карасики в
прудах, приеду к тебе – карасиков обучу ловить. Да чего
нам с тобой на дачу, у нас Москва-река под рукой. Выпадет
денек потеплей, мы с тобой и закатимся погулять, белье вот
повезут полоскать. Харчиков захватим, на травке посидим-
закусим, цветочков-желтиков насбираем, свербички
пожуем… и рыбки живой прихватим у Дениса, у него всегда
в садке держится про запас.
И вот, выдался денек жаркий-жаркий, ни облачка на небе.
Вот бы на Москва-реку-то! А сестрица Соня, как на грех,
басню задала выучить. Я у ней большую коробку с бисером
рассыпал. Заставила меня до единой бисеринке все
собрать да еще «Вола и Кота» выучить, большущую! Ну,
басня-то пустяки, я ее за час выучил отлично. Софочка даже
не поверила – «врешь, врешь!» – я ей и ответил, без
запинки….а она – «врешь, врешь! ты ее раньше, должно
быть, знал!» – и опять за свое – «изволь все, до бисеринки.
Хотел половой щеткой, сразу, а она… учительница какая! –
“нет, с пылью мне не нужно, а ты мне все по бисеренке
соберешь, учись терпению!..» И вдруг…
– Сбирайся, милок, на дачу с тобой едем! – кричит под
окном детской Горкин и велит Антипушке запрягать Смолу,
– Кривая наша чего-то захромала, ноги у ней заплыли, от
старости, пожалуй.
Я знаю, что это не «на дачу», а на Москва-реку, полоскать
белье. Бисер еще не собран, но Горкин уж отпросил меня.
Сонечка говорит – «ну, уж беги, лентяюшка, бей баклуши».
Лето у всех, а меня мучают, все каким-то экзаменом
стращают, а до него еще года два, за два-то года все и
помереть успеют, Горкин говорит.
Под навесом запрягают старика Смолу. Жалко старика, из
уважения только держим. Ноги у него в наплывах, но до
Москва-реки нас дотащит. Все-таки животное существо,
жалко татарину под нож отдать, и все-таки заслуженный,
сколько всякого матерьяльцу перевозил на стройки, и в
Писании сказано – скота миловать. А на Москва-реке
теперь живая дача, воздух привольный, легкий, ни грохоту,
ни пыли, гуляй-лежи на травке, и огонек можно разложить,
бутошники не загрозятся.
Горкин – в майской поддевочке, кричит молодцам
выносить белье. Я бегу к Марьюшке. Она говорит – «будя с
тебя. Панкратыч хлеба краюху взял, и луку зеленого, и
кваску… какие еще тебе разносолы, Петровки нонче!» – и
дает пирожка с морковью, из печи только. Едут с нами
горничная Маша, крестница Горкина, и белошвейка Глаша,
со двора, такие-то болтушки, женихи только в голове, – с
ними нам не компания, пусть их свое стрекочут. Сидим с
Горкиным впереди, правим, – со Смолой умеючи тоже надо.
Можно и без пальтишки, теплынь, и Москва-река теперь
согрелась, июнь месяц. По улице сапожники-мальчишки в
окошко глядят, завидуют. Невеселая жизнь сапожницкая, –
плотничья наша куда лучше! Как можно… – плотник и
купальни ставит, и дачи строит, при живом дереве всегда,
на воле, и сравнения никакого нет. А струмент взять: пила,
топорик, струбцинка… и рубанки тебе, и фуганки, и
шершебель… не сравнять никак. Сапожник на «липке» весь
век живет, а плотник – вольная птица: нонче он тут, а
завтра под Коломну ушел… и со всяким
