народом
сходишься, – как можно! А то старинные хоромы ломать в
именьях… чего только не увидишь, не услышишь!..
Ехать недалеко. Сворачиваем налево вниз, на Крымок,
мимо наших бань, по Крымскому Валу, а вон уж и мост
синеет, скозной, железный, а тут и портомойни. Слева, за
глухим забором, огромный Мещанский Сад: тянет
прохладой, травкой, березой, ветлами… воздух-то какой
легкий, птички поют, выводят свои коленца: зяблики,
щеголки, чижи… – фити-фити-фью-у… чулки-чулки-
паголенки! Кукушка вот только не кукует. По зорькам и
соловьи поют, а кукушка статья особая. Годов тому
двадцать и кукушки тут куковали, а теперь беспокойно, к
Воробьевке уж стали подаваться.
– Тут кукушке не удержаться, – говорит Горкин, –
нелюдимая она птица, кара-ктерная. У каждой птицы свое
обычье. Малиновка вот, – самая наша, плотницкая, стук
любит и пилу-рубанок… тонкую стружку в гнездышко
таскает. И скворец, вовсе дворовый. Дро-озд? Какой
дроздок… черный, березовик, не любит шуму. Его слушать –
ступай к Нескушному, березы любит.
Чего только не знает Горкин! Человек старинный,
заповедный.
Едем высоко, по валу. По обе стороны, внизу, зеленые
огороды, конца не видно, направо – наша водокачка, воду
дает с Москва-реки. Ночью тут жу-уть, глухой-то-глухой
пустырь.<…>
Вот и приехали. Погоди ты, про Зубарева… распорядиться
надо.
Смола рад: травку увидал, скатывает весело под горку.
Портомойщик Денис, ловкий солдат, сбрасывает корзины,
стаскивает и Машу с Глашей, а они, непутевые, визжат, –
известно, городские, набалованные. Ну, они своим делом
займутся, а мы своим. Река – раздолье, вольной водицей
пахнет, и рыбкой пахнет, и смолой от лодок, и белым
песочком, москворецким. Налево – веселая даль, зеленая,
– Нескучный, Воробьевка.
Москва-река вся горит на солнце, колко глазам от ряби,
защуришься… – и нюхаешь, и дышишь, всеми-то струйками;
и желтиками, и травкой, и свербикой со щавельном, и
мокрыми плотами-смолкой, и бельецом, и согревшимся
бережком-песочком, и лодками… – всем раздольем. До того
хорошо, – не знаешь, что и делать.
Иван Шмелев
«Лето Господне»
https://www.pravperm.ru
********
4.Как постились русские писатели
Иван Бунин, «Жизнь Арсеньева»
У нас в доме, поздним вечером, все вдруг делались тогда кроткими,
смиренно кланялись друг другу, прося друг у друга прощенья; все как бы
разлучались друг с другом, думая и боясь, как бы и впрямь не оказалась
эта ночь нашей последней ночью на земле. Думал так и я и всегда
ложился в постель с тяжелым сердцем перед могущим быть в эту роковую
ночь Страшным Судом, каким-то грозным «Вторым Пришествием» и, что
хуже всего, «восстанием всех мертвых».
А потом начинался Великий пост — целых шесть недель отказа от жизни,
от всех ее радостей. А там — Страстная неделя, когда умирал даже Сам
Спаситель...
На Страстной, среди предпраздничных хлопот, все тоже грустили,
сугубо постились, говели — даже отец тщетно старался грустить и говеть,
— и я уже знал, что в пятницу поставят пред алтарем в рождественской
церкви то, что называется плащаницей и что так страшно — как некое
подобие гроба Христа — описывали мне, в ту пору еще никогда не
видевшему ее, мать и нянька.
К вечеру Великой субботы дом наш светился предельной чистотой, как
внутренней, так и внешней, благостной и счастливой, тихо ждущей
в своем благообразии великого Христова праздника.
**************
Антон Чехов, «На страстной неделе»
Церковная паперть суха и залита солнечным светом. На ней ни души.
Нерешительно я открываю дверь и вхожу в церковь. Тут в сумерках,
которые кажутся мне густыми и мрачными, как никогда, мною овладевает
сознание греховности и ничтожества.
Богородица и любимый ученик Иисуса Христа, изображенные
в профиль, молча глядят на невыносимые страдания и не замечают моего
присутствия; я чувствую, что для них я чужой, лишний, незаметный, что
не могу помочь им ни словом, ни делом, что я отвратительный,
бесчестный мальчишка, способный только на шалости, грубости и
ябедничество. Я вспоминаю всех людей, каких только я знаю, и все они
представляются мне мелкими, глупыми, злыми….
Возле ширмы, ожидая очереди, стоят исповедники <…> Теперь уж и я
двигаюсь за ширмы. Под ногами ничего не чувствую, точно иду по воздуху
<…> Подхожу к аналою, который выше меня. На мгновение у меня в глазах
мелькает равнодушное, утомленное лицо священника, но дальше я вижу
только его рукав с голубой подкладкой, крест и край аналоя.
Я чувствую близкое соседство священника, запах его рясы, слышу
строгий голос, и моя щека, обращенная к нему, начинает гореть... Многого
от волнения я не слышу, но на вопросы отвечаю искренне, не своим,
каким-то странным голосом, вспоминаю одиноких богородицу и Иоанна
Богослова, распятие, свою мать, и мне хочется плакать, просить
прощения.
— Тебя как зовут? — спрашивает священник, покрывая мою голову мягкою
епитрахилью.
Как теперь легко, как радостно на душе! Грехов уже нет, я свят, я имею
право идти в рай! <…>Церковные сумерки уже не кажутся мне
мрачными…
Придя домой, я, чтобы не видеть, как ужинают, поскорее ложусь
в постель… Мне слышно, как в столовой накрывают на стол — это
собираются ужинать; будут есть винегрет, пирожки с капустой и жареного
судака. Как мне хочется есть!
Я согласен терпеть всякие мучения, жить в пустыне без матери, кормить
медведей из собственных рук, но только сначала съесть бы хоть один
пирожок с капустой!
— Боже, очисти меня грешного, — молюсь я, укрываясь с головой. —
Ангел-хранитель, защити меня от нечистого духа.
На другой день, в четверг, я просыпаюсь с душой ясной и чистой, как
хороший весенний день. В церковь я иду весело, смело, чувствуя, что я
причастник, что на мне роскошная и дорогая рубаха, сшитая
из шелкового платья, оставшегося после бабушки.
В церкви все дышит радостью, счастьем и весной; лица богородицы и
Иоанна Богослова не так печальны, как вчера, лица причастников
озарены надеждой, и, кажется, все прошлое предано забвению, все
прощено.
**************
Иван Шмелев, «Лето Господне»
Я просыпаюсь от резкого света в комнате: голый какой-то свет,
холодный, скучный. Да, сегодня Великий Пост. Розовые занавески
с охотниками и утками уже сняли, когда я спал, и оттого так голо и скучно
в комнате.
Сегодня у нас Чистый Понедельник, и все у нас в доме чистят. Серенькая
погода, оттепель. Капает за окном — как плачет. Старый наш плотник
«филенщик» Горкин сказал вчера, что масленица уйдет — заплачет. Вот и
заплакала — кап… кап… кап… Вот она! Я смотрю на растерзанные
бумажные цветочки, на золоченый пряник «масленицы» — игрушки,
принесенные вчера из бань: нет ни медведиков, ни горок, — пропала
радость.
И радостное что-то копошится в сердце: новое все теперь, другое.
Теперь уж «душа начнется», — Горкин вчера рассказывал, — «душу
готовить надо». Говеть, поститься, к Светлому Дню готовиться.
Отворяется дверь, входит Горкин с сияющим медным тазом. А, масленицу
выкуривать! В тазу горячий кирпич и мятка, и на них поливают уксусом.
Старая моя нянька Домушка ходит за Горкиным и поливает, в тазу шипит,
и подымается кислый пар, — священный. <…> Он обходит углы и тихо
колышет тазом. И надо мной колышет.
Незабвенный, священный запах. Это пахнет Великий Пост. <…> Мне
начинает казаться, что теперь прежняя жизнь кончается, и надо
готовиться к той жизни, которая будет... где? Где-то, на небесах. Надо
очистить душу от всех: грехов, и потому все кругом — другое. И что-то
особенное около нас, невидимое и страшное.
— Христос воскреснет! Потому и пост даден, чтобы к церкви держаться
больше, Светлого Дня дождаться. И не помышлять, понимаешь.
Про земное не помышляй! И звонить все станут: помни... по-мни!.. —
поокивает он так славно.
Шторы с окон убрали, и будет теперь по-бедному, до самой Пасхи.
В гостиной надеты серые чехлы на мебель, лампы завязаны в коконы, и
даже единственная картина, «Красавица на пиру», закрыта
простынею.
Все домашние очень строги, и в затрапезных платьях с заплатами, и мне
велели надеть курточку с продранными локтями. Ковры убрали... <…>В
буфете остались самые расхожие тарелки, с бурыми пятнышками-
щербинками, — великопостные.
Будут варить компот, делать картофельные котлеты с черносливом и
шепталой, горох, маковый хлеб с красивыми завитушками из сахарного
мака, розовые баранки, «кресты» на Крестопоклонной... мороженая
клюква с сахаром, заливные орехи, засахаренный миндаль, горох
моченый, бублики и сайки, изюм кувшинный, пастила рябиновая,
постный сахар — лимонный, малиновый, с апельсинчиками внутри,
халва...
А жареная гречневая каша с луком, запить кваском! А постные пирожки
с груздями, а гречневые блины с луком по субботам... а кутья
с мармеладом в первую субботу, какое-то «коливо»! А миндальное молоко
с белым киселем, а киселек клюквенный с ванилью, а... великая кулебяка
на Благовещение, с вязигой, с осетринкой! А калья, необыкновенная
калья, с кусочками голубой икры, с маринованными огурчиками... а
моченые яблоки по воскресеньям, а талая, сладкая-сладкая «рязань»... а
«грешники», с конопляным маслом, с хрустящей корочкой, с теплою
пустотой внутри!.. Неужели и там, куда все уходят из этой жизни, будет
такое постное!
Велено запрягать Кривую, едем па Постный Рынок. <…> Весь Кремль —
золотисто-розовый, над снежной Москва-рекой. Кажется мне, что там —
Святое, и нет никого людей. Стены с башнями — чтобы не смели войти
враги. Святые сидят в Соборах. И спят Цари. И потому так тихо. <…> Что
во мне бьется так, наплывает в глазах туманом? Это — мое, я знаю. И
стены, и башни, и соборы... и дынные облачка за ними, и эта моя река, и
черные полыньи, в воронах, и лошадки, и заречная даль посадов... —
были во мне всегда.
Какой же великий торг! Широкие плетушки на санях, — все клюква,
клюква, все красное. Ссыпают в щепные короба и в ведра, тащат
на головах… И синяя морошка, и черника — на постные пироги и кисели.
А вон брусника, в ней яблочки. Сколько же брусники!
— Вот он, горох, гляди... хороший горох, мытый. Розовый, желтый, в санях,
мешками.
А вот капуста. Широкие кади на санях, кислый и вонький дух. Золотится
от солнышка, сочнеет. Валят ее в ведерки и в ушаты, гребут горстями,
похрустывают — не горчит ли? <…> А вот и огурцами потянуло, крепким и
свежим духом, укропным, хренным.
Играют золотые огурцы в рассоле, пляшут. Вылавливают их ковшами,
с палками укропа, с листом смородинным, с дубовым, с хренком. <…> А
вот вороха морковки — на пироги с лучком, и лук, и репа, и свекла,
кроваво-сахарная, как арбуз. Кадки соленого арбуза, под капусткой
поблескивает зеленой плешкой.
— Сбитню кому, горячего сбитню, угощу?..
— Великопостные самые... сах-харные пышки, пышки!..
— Грешники-черепенники горря-чи, Горрячи греш-нички!..
Противни киселей — ломоть копейка. Трещат баранки. Сайки, баранки,
сушки... калужские, боровские, жиздринские, — сахарные, розовые,
горчичные, с анисом — с тмином, с сольцой и маком... переславские
бублики, витушки, подковки, жавороночки... хлеб лимонный, маковый,
с шафраном, ситный весовой с изюмцем, пеклеванный...
— Ешь, Москва, не жалко!..
А вот и медовый ряд. Пахнет церковно, воском. Малиновый,
золотистый, — показывает Горкин, — этот называется печатный, энтот —
стеклый, спускной... а который темный — с
