Молоденькая медсестра, во внучки годится, заходит в палату и солнцем озаряется тёмное, мрачное помещение. Мрачное и тёмное – каким может быть пристанище неизлечимо больных и неисправимо не поправляющихся. Капельницы. Катетеры. Утки. Шприцы. Острые иглы. Лекарства… Разглагольствования с умным видом группы практикантов с лечащим врачом. «Если не поможет это метод лечения?» – «Перейдём к другому протоколу». Однажды не сдержался: «К протоколу еврейских мудрецов?» Лечащий врач посмотрел поверх очков невидящим взглядом: «Кажущееся заметное улучшение состояния больного говорит об обратном». – «Гарантированный летальный исход?» – «Не так прямолинейно, но в правильном направлении высказано. Кто сказал? Не бойтесь. Вы, девушка? Судя по всем признакам, будете и со временем станете отличным диагностом. Проследуем далее…»
***
Сосед справа интересуется: «Доченька, что колешь?» Прыскает сестричка: «Да так, херню всякую!» – «А что ж так-то?» – «Какой смысл на вас хорошие лекарства тратить?» – «А куда ж вы их денете? Домой не заберёте». – «В палате напротив много, кому идти и идти». – «А нам-то?» – «Вы к своей цели дошли или уверенно приближаетесь. И да: мне не страшно говорить эти слова. Ни сочувствия, ни сострадания нет в моём сердце. Больные, всем перевернуться спиной вверх и спустить штаны ни же пояса…»
8
Февраль можно смело отбросить. Февраль не самый лучший вариант. Тогда остаётся – апрель? В апреле услышал, ставшую занятной и занявшую мозг фразу – чужая молодость? Или апрель – затуманивает мозг? Итак, идя от обратного приходим к началу.
Жизнь моя, мне не приснившаяся, ныне протекает в скучных декорациях больничного интерьера.
Наша палата находится чуть выше цокольного этажа. Здание, приспособленное под больницу, часто приспосабливали под разные нужды. Отличало его крепкие надёжные стены одно – несокрушимость. Умели-таки в дореволюционное время строить, что ни говори! Кирпич клали так – залюбуешься! И кафельная белая плитка сохранилась в первозданной чистоте и красоте с того же приснопамятного времени, плитка с удивительным рельефным узором, сейчас такую не выпускают. Скорее всего, сейчас такую не выпускают, технология утеряна или лень. Дизайнерская. Зачем извилины крутить, украшать рисунком, когда плоскую разноцветную и так купят. Представить обширную цветовую гамму, самых невероятных оттенков, полутонов и прочих изобразительных фантазий.
Кое-где от старости эта удивительная древняя плитка отстала. Зияющие пробелы на стене замазали краской. «Эстетика? – возмутился всегда находящийся под мухой завхоз, – какая, к чертям собачьим, эстетика. Это больница! (Палец вверх.) И потом, кому она нужна, доходягам и полу-мертвецам? Скажите спасибо, делают влажную уборку и проводят санитарную дезинфекционную обработку помещения. Нет плесени? И ладно. Заслуга чья? Моя!»
***
Плесени не было. И пахло иногда хлоркой так, от усердия нянечек свербило под ложечкой, что наворачивались слёзы неискренней благодарности, врать смысла нет. Всё остальное, судите сами: стены над плиткой и потолок в густой паутине трещин. Иногда из них осыпается невесомая белая пыль.
«Время делает свою работу, – сосед изредка приходит в себя или говорит, что вернулся из очередной обзорной экскурсии на тот свет. – Сейчас, высокопарно не говоря, с потолка оседает пыль. Потом начнут отшелушиваться мелкие фрагменты раствора и материала перекрытия. Потом скажут, зачем откапывать мёртвых, зря тратить время. Пусть заваленная палата будет им братской могилой».
Вот у него-то и спросил, не помнит ли он, нас заселили в палату почти одного за другим, кто сказал: «Чужая молодость?» Не из присутствующих, из персонала.
9
Сосед подумал или опять совершил наикороткий обзорный экскурсионный визит в сопредельную реальность, и сказал, мол, применительно к чему. Чужая молодость – применительно к кому-нибудь конкретному или абстрактному существу. И художественно выдержав фермату, добавил, если это – Чужая молодость – не порча, тогда сизо-серая сирость больницы отведи сию порчу. Я тоже повременил с ответом, хотя на язык просились слова и целые предложения, сформированные в огромные абзацы. Молча пожал плечами и углубился в визуальное исследование потолочных щелей. Сделал вывод: иной раз из их переплетения вырисовывается очень-таки интересный узор. Не арабеска, что-то сродни ему, близкое к восточной мягкой вязи.
Это происходит со мной всегда, если чувствую, дальше ни думать – о чужой молодости – ни не думать нечего. Некое напряжение пробегает подобно электрическому импульсу. Всего передёргивает от собственного интеллектуального бессилия, и я прибегаю к проверенному способу. Начинаю петь просторно-медлительные народные песни заменяя звук «л» на звук «р». Поверьте на слово старому еврею, как говорил персонаж одной книги, так никогда мною не прочитанной, иногда случаются чуда чудные! Сначала вполголоса, затем сильнее затянул:
Окрасился месяц багрянцем,
Где ворны бушуют у скар,
«Поедем, красотка, кататься,
Давно я тебя поджидар».
По палате пролетело-прошелестело некое застоявшееся, как и спёртый воздух, оживление.
***
«Поедем, чего ж, дорогой мой,
Я ворны шарьные рюбрю.
Дай парусу ворьную ворю.
Сама же я сяду к рурю».
Следом происходит следующее: укоренившееся у всех лежачих апатично-брезгливое состояние, этакая поверхностно-чувствительная анемичная меланхолия, не трогающая глубины ощущений и подсознания, внезапно уходит. «Икота, икота, уйди от Федота». Кое-кто приподнимается, оперевшись на локоть и, пристально глядя, глазами ищет источник художественно-вокального песенно-исполнительного мычания.
Едва запеваю следующий куплет, раздаётся досадно-гневный голос соседа с противоположной стороны: «Нельзя же! нельзя же так издеваться над песенным народным творчеством!» Его поддерживают двое оттуда же: «Нет, ну не мерзость ли, спрашивается, не гнусность ли поганить прекрасную песню!»
10
Всегда есть кому заступиться за кого бы то ни было.
Слышится робкий баритон в мою защиту, защитника не вижу, на глаза упала тьма, так бывает изредка: «По моему мнению, весьма оригинально. Особенно для – ха-ха! – кхы-кхы! – картавых!» Слышится: «Не стоит переходить на недостатки». – «А если бы шепелявили – стоило?»
Смех волной плещется в палате, до этого висевшей в прогорклом вакууме безнадёги, и на губах оседает морская соль. Сосед с противоположной стороны: «Так вам и надо! Закашлялись! Думаете за кхыком и хахом спрятать невежество и темноту? Не пройдёт этот номер!» – «Почему не пройдёт? – утробно законтробасил новенький, утром в бессознательном состоянии доставленный в палату, трубки капельниц обвивали его, подобно одеянию древних жрецов, – для меня время текло тягучей расплавленной смолой… – он запыхался и собрался с силами. – Я, можно сказать, хотел распрощаться с немыми тенями отзвеневших прошлых лет… – он захлёбывался, ему было трудно лежать и говорить, но он шумно задышал и заговорил: – Эй, певец за сценой». – «Чему могу служить, – отвечаю своему защитнику. – Что надобно, старче?» Смех прокатился под потолком и затих, скупо звякнув эхом. – «Продолжай свою арию, а мы подхватим. Кому не интересно, заткните уши. Певец?» – «Я здесь, майне геноссе». – «Начинай. Я подхвачу…»
***
Ты правишь в открытое море…
Подхватывает сочным басом мой защитник:
Там с бурей не справиться нам…
Вступает со мной и с защитником кто-то из оппозиции чистым больничным тенорком:
В такую шарьную погоду
Нерьзя доверяться ворнам.
Оказывается, петь, заменяя звук один на другой совершенно не сложно.
И вот затягивает вся палата. Трещины довольно щерятся с потолка и готова от стены отвалиться пара-тройка плиток.
Нерьзя? Отчего ж, дорогой мой,
[justify] А в прошрой минувшей