***
Привлечённая не организованно-слаженным пением, в палату стремительно врывается, аки некая сказочная фурия, дежурная медсестра и застывает в позе Роденовского Мыслителя, ну, или почти в такой же занимательной позе на пороге палаты. А палата поёт:
Прочь вёсра! От гибери верной…
– Ма-арча-ать! Немед-дре-енно! – медсестра по какому-то наваждению сама произнесла измененные звуки в словах, услышала себя: – Тьфу, ты! – кричит сродни ревуну: – Ма-алча-ать! Все-ем! Кто р-разр-решил нарушать больничный распорядок? Вам здесь не опера! И вы не певу… пиву… певцы!.. – мы также всей палатой поём и тут она приводит веский аргумент: – Вот как… Ах, вот как… Ну, так, я щас вам всем ка-ак да-ам…
11
Должно быть я бредил или разговаривал во сне.
Сосед-контрабас растолкал меня деревянной клюкой и спросил, что случилось. В ответ поинтересовался, чем он озабочен. Сосед сказал: «Эскляндр! Это – эскляндр! Не доводите до истерики. Невозможно… Я тяжело, очень тяжело фраппирован». Я удивился: «Мои слова вы запомнили и точь-в-точь передали?» Сосед гулко ухнул: «Милый мой, в былые юношеские годы я с первого раза прочтения запоминал до десяти страниц печатного текста, а сейчас…» Он вяло, с усталостью махнул крупной рукой и носом, шумно, как водопроводная труба, с бульканьем втянул в себя воздух.
***
В моём натужном стремлении узнать автора слов «Чужая молодость» была и крылась, думаю, особого вида печаль – печаль без причины. Ну, сказал и сказал некто. Я услышал. Запомнил. Вспомнил некстати. Рефлексия. К рефлексиям в той или иной мере склонен каждый. Иначе, откуда бы высокие мысли о нижайшем мире червей?
И всё же я с изысканной щепетильностью и небрежной аккуратностью взращивал и культивировал в себе эту фразу о чужой молодости и сострадательная сочувственность к самому себе брала верх, щипала глаза, выдавливала сухие слёзы. Сухие потому, что руки всегда чем-то заняты, чтобы вытереть слёзы влажные.
Эти вот пространные и широкие мысли лелеял я в себе, слушая соседа-контрабасиста. И звучали где-то далеко в моей молодости, ставшей для меня в какой-то период возмужания и старения чужой, задумчивые и прекрасные песни. К сожалению, песни эти затихли в густых лесах памяти и отблеск от их воодушевлявших на подвиги костров навсегда погас.
«Всё же я далёк от того, чтобы признаться: как долго мы шли, чтобы никуда не добраться», – ответил соседу.
12
Сосед после обдумывания сказал: «Атавистический фатализм и фанатизм. Так понимаю ваши слова о конце пути. Это неправда. Пока дышим, пусть и физически лишены возможности двигаться, мы идём. Мы в постоянном движении. Вспомните, что говорили древние: via est vita – движение – это жизнь. Для меня лучше иначе: motus vita est – движение – это жизнь. Почему? Очень просто: любая дорога заканчивается тупиком, как в мультике про Чебурашку. Движение – возможность совершенствоваться в пути, идти, обходя любые препятствия».
К нашей беседе внимательно прислушивалась вся палата. Даже мухи перестали жужжать. Или это всё происходило в параллельной реальности, так как в существующей дежурная медсестра призывала на наши головы проклятия и громы Асклепия.
Далеко не услышанными оказались её слова, что она всем даст, хотя и вкладывала совершенно иной смысл. Большинство заострили на них внимание или зациклились. «Сестричка, мы соскучились по женской ласке и телу, милая! Давай смелее, нагой ты прекраснее!» – «Сестричка, скажи по секрету, как любишь: по очереди с каждым или со всеми вместе!» – «Сестричка, соглашайся на групповуху! Когда ещё с полуживыми придётся покувыркаться!» – «Сестричка, дорогая! Свальный грех у тебя в почёте?» Лишённые обычного человеческого развлечения и внимания, разновозрастные лежачие мужчины нашли внезапно источник для шуток, радости, пусть и недолгий.
***
«Да вы… Да как вы смели… Да я сейчас… Как не стыдно… Я три раза замужем была!»
Вскормленные мёдом болезней и млеком несчастий напоенные, мужчины вовсе не стремились вывалить эмоциональную пустоту на бедную сестричку, так неудачно решившейся взять ситуацию в палате под контроль.
«Ого, милая, получается, после трёх браков групповуха для тебя не тяжёлое испытание, а семечки, типа, пощёлкать, не покорение эстетического Монблана высокой эротики».
Раскрасневшаяся медсестра нашла выход. Она его бы нашла в любом случае. У неё априори в руках были вожжи для управления каждым из нас, для обуздания спонтанного неповиновения. Она прибегла к быстро действующей тактике нападения, что было для больных ударом ниже копчика, и совершенно спокойно произнесла: «Доложу заведующему отделением. Он вас быстренько аминазином успокоит и приведёт в надлежащее состояние».
Смех не тот, что был раньше, раздался в ответ. Напряжённый и глухой. И слова о том, что не стоит пугать ежа голым задом прозвучали не вполне уверенно.
13
Я смотрел в окно, и оно казалось почему-то увеличенным вдвое в размерах вширь и вверх. Я увидел третий, последний этаж здания больницы, который был сокрыт углом обзора. Я видел подёрнутое сизой дымкой жары небо. Я видел проплывающие вверху облака, похожие на сырое бельё, вывешенное на небесных верёвках. Я видел внутренний двор, который захотелось назвать патио из-за увиденного в нём. Двор для прогулок больных и свиданий с родственниками в тёплое время года. Двор не был похож на тот, знакомый мне с заросшими травой дорожками, милыми деревцами карликовой акации и берёзы с кустами бузины и шиповника. Почему-то в новом дворе изумительно-искрящейся чистотой белело здание больничной церквушки, золотом переливался купол и крест. Внутренне пространство выложено каменной плиткой, матово, чёрно блестящей, отражающей свет дня.
***
«Наша палата – обыкновенное пристанище неудачников, – двое лежачих как-то умудрились подняться и на дрожащих ногах, как на ходулях, стояли, прижавшись спинами к стене и вели меж собой тихий разговор, – и обстановка, эта гнетущая театральная декоративность, – и так всё здесь, и там, за больничным забором. Куда ни кинь, всюду клин. Там прибежище горемык, сям обитель несчастных, тут приют обездоленных». – «Это ещё что – взгляни на эти стены: что напрашивается для высокоинтеллектуального, привыкшего к безукоризненной эстетике человека. Какая глупая чувственность и безмозглая восприимчивость сокрыта в этой до жути живописной обветшалости!»
14
Небо, думается всё мне, небо… Горька его синева. Откуда ни посмотри, откуда не кинь взор на него, из любого уголка окна, и без разницы, есть ли в окнах стёкла или нет. Всё равно в беспощадных лучах заката горят они, окна, раскалёнными адскими углями и брызжет от них некая жизнерадостная удрученность.
Двое у стены продолжают беседу. «Да-да… Ваша правда. Ему мочись в глаза, а он – божья роса!» – «Глупец! Идиот! Что с него взять! Дураков учить, что мёртвых лечить».
***
«Мёртвых лечить!» – вскипает моё сознание, и пена вдохновения наполняет усыпляющим газом мои лёгкие. Как всегда, в эти трагические моменты меня озаряла болезненная ясность сознания вкупе с пластичностью пространства. В этот раз была больничная палата. Под натиском стихии интеллектуальной экспансии я продолжал и продолжаю существовать сразу не в двух, а на порядок больше реальностях.
15
Сестра-хозяйка, тучная, как дождевая туча, влетела в палату и резким, отрывистым низким фальцетом сказала: «Тесно, да… Ничего. Ещё двоих втиснем. Ничего, что как сельди в бочке. В тесноте, да не в обиде, да… не переживайте, перенаселение ненадолго. Ближе к вечеру два койко-места освободятся. Кто эти счастливчики, касатики-малатики, говорить не буду, как в песне поётся: милый мой, хороший, догадайся сам. Задержались вы здесь, задержались. Пора бренчать костями-то в прозекторскую».
С отчётливо выразительной тоской и ощущением посасывания под ложечкой подумал, один счастливчик это я. Второй на выбор непостоянной судьбы-болезни.
Два крепких, высоких, здоровых телом санитара, как двое из ларца, возникли в палате. Сразу пошло движение. В воздухе, в пространстве. Скрип противный металлических сеток коек. Визгливое крещендо ножек по цементному полу. Санитары работали молча и споро. Койки, имеющиеся с лежачими, сдвинули впритык. Поставили на освободившееся место две койки с матрасами без постельного белья и положили на них двух существ, полностью, как мумий спеленатых крепко бинтами. Из-под них выступали повсюду размытые тёмно-бурые пятна крови. В затхлый воздух добавился амбре скорой смерти.
[justify]