4. Григорий Салтык (лета 6867-6870)
Москва. До Рождества Христова еще далеко, а мороз лютует уже не на шутку. Дон успел замерзнуть, воды достать прорубь с сажень глубиной нужна. Полуденное солнце на выбеленном небе тоже кажется, окоченело. Дым из труб прямо вверх тянется - жизнь продолжается. На торговой площади с утра самого горят костры для сугрева купцов и покупателей, пар и дым поднимается над торжищем и тут же оседает седым инеем, на шубы соболиные да заячьи, на кожухи нагольные, шубейки женские, на шапки бобровые да платки пуховые, на снедь разную.
За год после пожара даже более всех пострадавшие улицы уже обросли домами и хоромами. Княжий терем в Кремле разобрали и поставили новый. Архангельский собор сгорел, почти полностью, Успенский же только очистили от копоти. Ворота Спасские восстановили. Горелые дубовые кремлевские стены, еще до конца не вывезли а, что не успело сгореть, то и теперь еще растаскивают на дрова да на разные нужды.
По льду Дона тянутся сани груженые камнем белым из мягковских каменоломен, от лошадей пар валит, а возничие бегут рядом и хлопают себя по бокам рукавицами, чтоб согреться
А на мосту стоит всадник. Мост узкий, двум санях трудновато разъехаться, а этот стоит посреди моста, коня развернул поперек, не проехать не пройти. Богато одетого всадника, в шубу соболиную, в мурмолку с отворотами лисьего меха, видно издалека, а потому и приходится московским жителям, кому по нужде с Заречья на торговую площадь попасть, спускаться на лед. И давно уже так стоит.
Лошадь под ним хоть и под попоной стеганой, но продрогла давно, нервно переступает копытами по мерзлым доскам моста и то и дело косит на седока грустным глазом на заиндевелой морде, словно спрашивая «ну и доколе нам морозиться, инда хвост может от холода отвалиться».
А седаку кажется все нипочем, толи забыл, зачем он здесь, толи вспоминает что…
«Кажется, еще вчера вон у тех камней трое отроков рыбалили бредешком рыбешку мелкую, купались да вели шибко умные беседы, а сколь воды утекло в Доне с тех пор подумать страшно, сколь всего случилось-приключилось за это время, о чем тогда они и в мечтах не догадывались. А оно вон как обернулось…
- Доброго здоровьица, Григорий Васильевич. Совсем закоченел, не примерз к мосту?
Со стороны Спасских ворот подъехал князь Боброк Волынец, воевода московский
- И тебе здравствовать Дмитрий Михайлович.
- Пошто на совете боярском тебя не зрел?
- Тары-бары разводить, да зад просиживать обрыгло.
- Вот я цельный год наблюдаю за тобой боярин, а сходиться в разговоре не было случая. Ежлив не в тягость, ответь, с каких весей на Москве оказался? Где ж отчина твоя?
- Ране спросил бы, запираться не стал бы. Да и теперь откроюсь. Новгородский я, удел предков у Ладожского озера. Давно не бывал, не знаю, живы ли родители. Взял меня батюшка малолетнего на Москву у дальних родственников ума-разума набраться, да так и оставил. На службе у князя Дмитрия Ивановича теперь.
Все мы на службе у князя. И хоть и князь я, но удела своего не маю. Перешел на службу к московскому князю с волынского литовского княжества.
- Литвин, знать? Бивали мы литвинов.
- Да и мне тож приходилось против Ольгерда мечом махать. Да только ноне женат я на сестре Дмитрия Ивановича Анне. И детки малые уже радуют. Так что родня мне Великий князь московский да владимирский. Не желаешь ко мне гостем, в тепле, да за чаркой беседовать краше. Знаю, ждешь ты на мосту этом шамаханского зодчего, так може он еще не скоро, околеешь на морозе. Пусть бояре думские басурманина встречают.
- Нет, князь, колокол церкви на серпуховской дороге дал знать, что едут. Должны уж показаться. Да вот ужо и едут…
- Погодь. Еще ответь, на постой куда определишь шамаханца? На тебе строительство кремля, охрана и опека его строителя.
- Да вот к тебе, князь и определю. Твой терем в трех шагах от кремля… тебе и принимать
- Ах, ты ж… вот удружил, так удружил…
- Я так мыслю, вам это будет не тягость
Из улицы Великой вначале показались стрельцы, за ними возок с открытым пологом, далее обоз санный. За ними бежали улюлюкающие отроки с красными от мороза носами, встречные мужики, сняв шапки, низко кланялись.
- Э, князь, давай съедем, не дай Бог, с моста опрокинутся
- И то дело, боярин.
Съехали с моста, спешились.
Из Спасских ворот высыпали бояре, готовые встречать гостя.
Стрельцы проскакали, а в подъезжающем возке пусто оказалось. Григорий крикнул возничему
- Где седаков потерял, пятигуз?
Возничий, весь в снегу из-под лошадиных копыт, только махнул руковицей куда-то назад и проехал быстро, спеша скорее добраться до тепла.
В начале же моста появилась процессия. Впереди шагал небольшого роста человек в длинном цветастом халате с малахаем на голове. Постоянно останавливался, оглядывал доски, заглядывал под мост, потом шел дальше. За ним чинно шествовал боярин Боратынский в рапахнутом овчинном тулупе поверх собольей шубы и в горлатной шапке, далее верхом Михаил Мороз да еще стрельцы с лошадьми в поводу.
Григорий выругался сквозь зубы
- Тулуп-то почто гостю не дали? Заморозите мне шамаханца, запорю.
«Басурманин» проходя мимо Григория, глянул на него снизу вверх, цокнел языком одобрительно. Баратынский исподлобья глядя кивком ответил на приветствие и махнул рукой, мол «шагайте за мной».
Михайло Солтык спешился и догнал Григория. Отошли в сторону, обнялись
- Ну, что шлында, радый что в Москве снова? У утра на морозе тебя ждал.
- Так уж и ждали, Григорий Васильевич.
- На свадьбе у Дмитрия побывал? К Мамаю наведовался? Басурман по нашему кумекает? Хотя, погодь, службу побег исполнять. Вечером у меня чтоб был. Запытаю расспросами.
Год минул. К листопаду уже пять башен готовы и стены кремля расти начали. И дивится народ, такой прежде красоты в камне не видывавший. Григорий только про себя ухмыляется – не видали вы стен новгородских, покраше будут.
«Шамаханец» и Григорий как-то быстро сошлись. Алис скоро начал понимать и говорить по-русски. Алис Субхану, зодчему из Шамахи понравилась любознательность этого здоровенного боярина, приставленного к нему в охрану и ходившего буквально за ним по пятам, все просьбы исполняющего быстро. А Григорию по нраву была мягкость зодчего в общении со всеми. Так что пришлось Григорию научить Алиса всяким непотребным ругательствам, ибо как без оных можно толково объяснить мужику его работу. Работники набрались, почитай со всего княжества, толковые, мастеровые. Быстро схватывали, что от них требуется, особенно когда видят за спиной басурманина воеводу многозначительно постукивающего по своему сапогу плетью
Полдень. У работников обед, а Алис расстелил коврик и лицом к востоку усердно молится своему Аллаху. Григорий в сторонке следит, чтобы ничто не нарушало его молитве. Алис, наконец, закончил свой «распев», свернул коврик, сзади подошел и хлопнул ладонью Григория по спине
- Гришхан, пойдем и мы набием брюх. Скоро моя Ануш придет, плов из зерна рожи принесет. Рис не скоро купцы обещали.
Никогда Григорий про веру не заводил разговор, а тут не удержался, спросил на ходу
- Алисхан, вот скажи, почто, когда у нас молятся Христу, ты Аллаху молитву творишь?
- Алис ждал, когда спросишь. Бог у нас и у вас один. Только вы почитаете Хириста за Бога, а мы Аллаху молимси за пророков его Мухаммеда и Иссу, Хириста вашего.
- Отчего же мы меж собой сражаемся, убиваем друг друга, если вера у нас одна?
- Велик Хайям сказал. Человек спросил у Бога «Ты слепил мою тело из глины, Ты знал, что страсти плоти мне не побороть, так кто виной тому, что жизнь моя греховна кто не дал сил, чтоб мне их побороть». Вот, Гришхан, эти страсти земные - властолюбие, сребролюбие, любодеяние, заставляют нас убивать друг друга.
- Ах, как славно сказано, Алисхан.
- А теперь и мы с тобой ийдем предаться другой страсти – чревоугодию.
Прошли в трапезную при церкви Николы-чудотворца, чудом уцелевшая при пожаре хоть и центре оного была. Алис Кемерхи, умылся и пошел к столу, а Григорий позвал Аннушку, дочь князя Дмтрия Михайловича Боброка
- Аннушка, слей и мне водицы, не могу плескаться в его тазике, я уж над лоханью умоюсь.
Пока умывался успели тихонько пошушукаться
- Почто, Аннушка тебя давно не видать? Заскучал по тебе.
- Батюшка не пускал. Давеча ушел с братьями воевать Тверь.
- А ты, знать, тут же в дверь. Ко мне пришла, аль к шамаханцу? Не забижает ли тебя постоялец?
- Скажешь тоже. Он меня греческому языку учит, я его нашему…
- А что вдруг зарделась как маков цвет, неужто люб тебе он стал так сильно? Смотри, батюшка не позволит тебе за басурманина выйти, лучше меня жениха себе не найдешь.
- Ага, батюшка про тебя – хорош боярин, может и тесть который гол как сокол, на содержании Дмитрия Ивановича, хорош, но не для нашего рода. Даже не надейся.
- Кто знает, как все может извернуться…
А тут Алис позвал
- Вы скоро? Сладкими речами сыт не будешь, не халва. Давайте снедать, то, что Аллах прислал нам с Ануш, света очей моих.
Про себя же Григорий промыслил – знать вот что тебя, Аннушка, снедает. Так и это минет, и моя пора настанет. Я терпелив.
Еще два года прошло. Кремлевские башни все построены, каменные стены растут как на дрожжах. Запросился Алис Субхан оглу Кемерли домой. Мастера московские много у него переняли, могут и доделать. Князь Дмитрий Иванович отпустил, расплатился, как уговорено, сверху же дарами еще дал.
Середина месяца разноцвета. На дворцовой площади провожают шамаханца. Народу на соборной площади много, а за Кремлем да вдоль дороги на Серпухов толпы. Полюбился зодчий москвичам да не без пользы себя, многие строительством кормились.
Владыко Алексий благословлял на путь. А вот князь не вышел, говорили, приболел малость. Только на мгновение в оконце дворца своего глянул, да и ушел в тень, а через пять частей вышел на площадь боярин Бренок Михаил
