руку. Хоть бы в глаза посмотреть этому Церберу. Ну, не в глаза, то есть, а что там у него вместо глаз, в сердце его машинное. Спросить, за что он меня так? И зачем создал таким – если создал.
К тому времени, как меня вызвали, я так измучился, что готов был отправиться в любую дыру, хоть самую отстойную. Куда только пошлют.
Чиновник в кабинете даже не взглянул в мою сторону и не вернул паспорт. Просто швырнул через стол направление на работу – стандартный желтый бланк с логотипом Цербера. А потом меня затолкали в машину, в темный фургон без окон, швырнули грубо, как мешок, и долго куда-то везли. Наверное, за город.
Приехали глубокой ночью. В небе – ни проблеска света, словно и луна, и звезды сдохли за один этот кошмарный день. У входа в жилой корпус – тусклый фонарь. Спасибо, что меня хотя бы не припрягли сразу к работе, а дали пару часов поспать. В узкой комнатушке-пенале я сразу же упал на кровать и отключился.
И вот, я уже два месяца прислуживаю своему цифровому богу. Цербер слепой и на меня ему плевать. Я не уверен, что он меня, вообще, видит или хоть как-то замечает мое присутствие. Он живет в гигантском подземном мегаполисе – ревет, как зверь, так, что через пять минут рядом с ним раскалывается голова. А выбравшись на поверхность, ходишь оглохший. И плюется машинным жаром с запахом озона и горячего масла. В горячих коридорах я вслепую перебираю пучки раскаленных кабелей, заменяю сгоревшие блоки питания, очищаю от пыли вентиляционные решетки. Там тесно и душно, задние стенки серверных стоек придвинуты друг к другу так плотно, что первое время я чуть не сошел с ума от клаустрофобии. Потом немножко привык. Но как привыкнуть к сорокоградусной жаре, от которой перед глазами не то что глитчит, а пространство рассыпается на огненные пиксели. И к струям раскаленного воздуха в лицо из тысяч крошечных серверных турбин. К едкой вони текстолита и паленого кремния, впитавшейся, кажется, в каждую пору. От пота спецовка – хоть выжимай. А потом тебя загоняют в холодный коридор, драить до блеска дырчатый фальшпол или заменять плиты в проходах перед стойками. Мимо ходят инженеры и техники в бахилах, в чистых халатах. Счастливчики, у которых не отобрали право на образование. Чью гордость не втоптали ниже уровня пола. Они смотрят на тебя как на мебель, а ты корячишься на ледяном сквозняке, пальцы немеют, из носа течет, и не вытереть – руки в технической смазке. Холодный ветер бьет снизу вверх, забирается под мокрую робу, иглами впивается в легкие. Уже через пару дней такой каторги я едва мог разогнуться или повернуть шею от боли. Застудил себе все, что можно. От кашля по ночам не мог спать. Но нам же, эй-аям, не полагается больничный.
Если падаешь с ног, бредишь, а жар у тебя внутри как в горячем коридоре - дадут таблетку от температуры, и все.
Телефон мой сдох в первые же пару дней. Батарея села, а зарядку я забыл в общаге. Но перед тем, как ему окончательно сдохнуть, я вставил симку. Не знаю зачем. Поковыряться пальцем в ране. Сразу посыпались сообщения от Майи. В каждом - паника. Я читал их в курилке, в крошечном бетонном боксе, отвернувшись в угол, чтобы никто не видел моего лица.
А последнее... Господи...
"Джер, - писала она, - скажи правду, что случилось? Не бойся. Ты провалил этот тест, да? Послушай. Мне все равно. Ты мой, мне плевать, что у тебя в паспорте. Давай убежим, а? Пока они тебя не схватили и не упрятали. Куда-нибудь далеко, где нас не найдут. В лес, в горы все равно. Я пойду с тобой куда угодно. Я люблю тебя, Джер. Ответь. Пожалуйста".
Я дернулся к ребятам, сидевшим тут же, за железным столом.
- Можно отсюда как-то выбраться?
Один из них, Маркус, почти старожил, пять лет в серверной, мотнул головой.
- И не мечтай.
- Убежать?
- Отсюда и мышь не сбежит.
И я вынул симку, положил в карман. А мобильник разбил о стену.
Я сидел на бетонном полу курилки, залипнув взглядом на собственных кроссовках. А в голове долбило. Если бы я ей сказал... То что? Мы, и правда, могли сбежать. Хотя бы попробовать. Нас бы поймали, скорее всего, и меня бы наказали. А Майю, наверное, нет, хотя кто знает. Я попытался вспомнить, что там в законе на этот счёт. Не смог. Мне-то что было терять? Я и так здесь скоро сдохну. А ей-то, Майе все это за что? Она - человек. У нее есть будущее. Поплачет и забудет меня, выйдет замуж. У нее все впереди. А я... я вытирал рукавом слезы и сопли, а они все текли. Лучше бы разбил телефон сразу, не вставлял симку.
Подошёл Маркус и грубо взял меня за подбородок.
- Эй, хватит киснуть. Ты, говорят, поэт?
- Кто говорит?
Он затравленно оглянулся через плечо. Но на нас двоих никто не смотрел, а камер в курилке не было.
- Не важно. Нам нужны стихи. Вот, - он извлёк из кармана робы замусоленный блокнот весь в машинном масле с пришпиленной на край шариковой ручкой. Ткнул его мне в руку. - Пиши. Хотя бы раз в неделю. Или в две недели. Главное, чтобы там всякие метафоры были, человеческие образы.
- Но зачем?
Бред какой-то, подумал я, шмыгнул носом и смигнул слезы. Издевается он, что ли?
- У нас, - Маркус наклонился так низко, что обдал меня запахом горячего пота. Я отстранился, - есть «свой» среди сисадминов. Сечешь?
- В смысле, свой?
- Поэт, не тупи. У него жена завалила Эй-Ай пару лет назад. И сам понимаешь. Принудительный развод. Ее – в теплицы. Дети тоже эй-аи, их прочь из школы. А потом и вовсе забрали в какой-то приют. Так что он на нашей стороне. Сам – чистый, но все потерял.
Я кивнул. Да. Попал человек. Не понятно еще кому хуже, такому, как я, или вот это все.
- А стихи при чем? Он поэзию любит?
- Ты до конца дослушаешь? – рассердился Маркус, но в этот момент беспроводной наушник в моем левом ухе ожил и заверещал: «Хоффман. Стойка 42, ряд В, заменить нижний блок».
Я рванул туда. Вытащил этот длинный раскаленный «кирпич» из серверного шасси. Он жег пальцы даже через перчатки. Руки-ноги дрожали от напряжения, а в лицо орала аварийная сигнализация сервера. Какие уж тут стихи. Да и потом тоже. Я чуть не уронил новый блок себе на ноги, пока вставлял его в пазы.
А наушник уже гнал в другой конец зала – ползать с пылесосом, собирая пыль с вентиляционных решеток.
Про Маркуса я вспомнил только вечером, когда уже засыпал в своем душном «пенале». Сполз с кровати, глаза закрывались от усталости. Потянулся за робой и вытащил из кармана блокнот. Стихи, значит. Может, этому чудаку, у которого в эй-аях жена, от них полегчает? Вряд ли, но мало ли. Только о чем писать-то? О серверной, что ли? О системных блоках? Да ну... Я крепко зажмурился, и перед глазами встала река – черная, пластиковая. Топорщатся словно нарисованные волны. Тут же – крохотный пляж под бетонным берегом. Ребята глушат пиво. А незнакомая девчонка машет мне рукой, не зная, что я эй-ай. Музыка из плавучего ресторана. Жарко, муторно, настолько, что хочется залезть в воду, и плевать, что она грязная.
«Кто там накодил... день шерстяной...»
Нет, не так. Строчки вспомнились и потекли дальше, как эта самая вода.
«Жарко, июль, и реальность глитчит. В небе не солнце - прожектор битый, рваный, расколотый, с непривычки. Кажется лето безумным скриптом.
Кто там накодил лютейший морок? Парочку лип - безобразно хилых? День шерстяной, точно пытка, долог. Плавится, душит, сбоит над миром.
Кто там у нас на съеденье снова? Ты? Или ты? Выходи и падай. Вот тебе лист - напиши полслова. Фейл - значит, топай пешком до ада.
Пот на глаза - ну, в аду-то жарче, печи до неба - пылают грозно. Ночь на траву уронила мячик - лунный... Сыграем? Пока не поздно...».
Я закрыл блокнот и снова прицепил ручку на край. Ну, пусть так для начала. Я мог, конечно, записать тот стих, которым провалил Эй-Ай. Но даже думать о нем не мог. А этот... пусть.
На другой день в столовой я сел за один столик с Маркусом. И ещё с одним парнем - Георгом, моим ровесником. Он работал на Цербера всего на полгода дольше, но уже харкал кровью. И за столом давился супом. Не то чтобы я сам поглощал эту бурду с аппетитом, на вкус и на запах она была гнусной. Как будто мясной, но понятия не имею, что они там варили. Мышей, крыс или генеративных кошек? Но надо было что-то есть. А Георг - не мог. Бледнел от каждой ложки, и казалось, его вот-вот вывернет прямо на стол. Маркус смотрел на него с жалостью.
- Вот, - я протянул под столом
блокнот. - Написал. Годится?
Маркус раскрыл его и положил перед собой, а на Георга указал глазами, мол, в деле.
Быстро прочитал стих и кивнул.
- Пойдет.
- Ему понравится? - спросил я застенчиво.
Маркус усмехнулся.
- Церберу? Вряд ли.
- Как - Церберу?
Георг улыбнулся и хотел, вроде бы, что-то сказать, но закашлялся, совсем помертвел. Отер рукавом с губ розовую пену.
А Маркус открыл в блокноте чистый разворот, разгладил и написал наискосок страницы:
«ERR_BLOCK_21: FIXED».
- Глянь, поэт. Допустим, это логи Цербера...
- Что?
- Не в теме, а?
Я пожал плечами, черпая ложкой серую жижу с запахом дохлых кошек.
- Я, Маркус, чуть не стал филологом. Если бы не Эй-Ай. Диплом осталось дописать.
- Короче, у нашего Цербера есть мусоросборник. Логи. Он туда сливает всякую левую дрянь. Ошибки, сбои. Код крутится сам по себе. Никто его не читает. Ок?
Я пожал плечами.
- Ну.
- И мы туда вписываем... – он снова навострил ручку в блокнот. – Ну, пусть... ERR_BLOCK_21: FIXED. [Кто там накодил лютейший морок? День шерстяной, точно пытка, долог...] AUTH_USER: LEMANN_H.
Я поскреб ложкой дно тарелки. Гадко – и мало. Съел бы еще, но нечего. А в животе бурчало от голода.
- И что? Цербер их прочитает?
Маркус вздохнул.
- Ни хрена. Логи крутит машинная часть, не разумная. Для нее твои стихи – цифровой мусор.
- И зачем тогда?
Он помолчал. Георг рядом опять хрипел, вцепившись обеими руками себе в горло. А потом зашелся кровавым кашлем.
- Зачем, говоришь? – Маркус аккуратно закрыл блокнот и сунул в карман робы. – Да живые мы, потому что! Они нас за скот держат, за эй-аев со штампиком. Загнали под фальшпол. Тяните кабели в грязи и
