Так вот, поэт. Бог давно закрыл нашу книгу. И поставил на полку. А все вокруг, весь этот хреновый мир, и мы, кто провалил тест, и те, кто его сдали – всех нас генерит Цербер. И гоняет, как пластинку, по кругу.
- Нет, - выдохнул я.
- Да. Так что нет разницы между ними и нами. Это не значит, что приговор тебе отменят. Может, и нет. А может, и да.
У меня аж воздух в горле застрял. Встал комом, и не выдохнуть. Это жестоко, Марк, хотелось мне крикнуть. Но получился только тихий хрип.
- Я... Но даже если. Я не верю, но если... Я ведь уже ни на что не гожусь. Доучиться не дали. Что я там буду делать... Даже если представить...
Он пожал плечами.
- В крайнем случае, то же, что и здесь. Для какой-нибудь маленькой компании, куда не присылают рабов со штампом. Но уже как человек, с выходными, отпуском, зарплатой. Сможешь жениться, детей завести...
- Майя, наверное, уже замужем, - прошептал я, но он услышал, даже сквозь рев кулеров. А может, прочитал по губам.
- Наверное. Или нет. Жизнь, поэт... она разная. Ты свалял дурака. Так хотя бы сейчас не проворонь все, что можно. Найди ее и хотя бы объяснись. А там видно будет... Ну, - он неловко обнял меня, а потом, словно устыдившись, отстранился и хлопнул по плечу. – Иди, поэт. И не возвращайся.
На КПП мне выдали пропуск, проездной на электричку и чужую зимнюю куртку, потрепанную и провонявшую плесенью. А что делать, меня-то забрали посреди лета, в одной футболке, а сейчас на дворе – январь. Сказали: «Топай через лес, дорога прямая, выведет к станции. Не заблудишься». Мой несчастный паспорт тоже вернули - я не глядя, сунул его в карман.
И шагнул за ворота проходной. Дорога, и правда, шла прямо, широкая, обкатанная машинами, но уже припорошенная новым снегом. Он тут же набился мне в кроссовки. Но что такое мокрые ноги по сравнению с ледяным воздухом в легких и этой белизной вокруг, такой яркой, что слепнут глаза! Молодые сосны в снегу, из-под которого торчат только зеленые пальцы. Казалось, я в жизни не видел леса. А ведь катался на лыжах в детстве с родителями среди этих сосен. Но не замечал их. А сейчас залип. Птичьи, беличьи, а может, заячьи следы натоптаны на снегу строчками битого кода. Я невольно старался их прочесть, но куда-там. Природа кодит замысловато, не то что люди. А после гула и рева серверной тишина казалась давящей – но мягко, как подушка прижатая к ушам.
Я встряхнул головой и поднял взгляд к небу. В нем плавали зимние глитчи, синие и зеленоватые прозрачные слайды, тонкие пластинки слоистого льда, наползавшие друг на друга и странно преломлявшие солнечный свет, от чего их края казались обметаны радугой. А ведь это, действительно, глитчи, понял я. Если Маркус сказал правду. А зачем ему врать? Я-то считал эти странные штуки в небе обманом зрения. А они на самом деле галлюцинации Цербера. Следы генеративности в нашем ненастоящем мире.
Я запретил себе надеяться. Старался не думать о Майе, хотя ее образ то и дело вставал перед глазами, скроенный из небесных глитчей. Она, конечно, не ждала меня. Эй-ай – все равно что мертвый и похороненный, что его ждать-то? Оплакивать кого-то всю жизнь не станет ни одна девушка. Или станет?
«Джер, - звенели в голове слова ее последнего письма, - ты мой, мне все равно, что у тебя в паспорте... Давай убежим, в лес, в горы...»
Почему я ей не ответил? Ведь мог. А если бы – да, это что-то изменило бы? Нет, конечно. Горечь подкатила к горлу, я сплюнул ее на снег. Хватит врать себе, круг загорится красным.
А может... Мы с Маркусом не говорили об этом... но, может, Цербер надо мной сжалился? С чего бы. Он не мог прочитать мои стихи, а если бы и прочитал. Он же не знает, кто автор. Я для него даже не тень, не шум. Не масляное пятно в блокноте. Я для него все равно что радиация для нас. Глаза Цербера меня не видят, но не потому что он не хочет, а просто так они устроены – его глаза.
Я дошел до станции и сел в электричку. Примостился у окна в полупустом вагоне и смотрел, как серебряные пейзажи сменяются ржавыми башнями, водокачками, заброшенными бараками. Мелькали заснеженные коттеджи, какие-то сараи, бродячие псы, дети выбегали к путям. Да он поэт, этот Цербер, если сотворил такое. Что мы, я, Маркус и Леманн, пытались ему доказать моими жалкими строчками? Он вот собаку сделал – с хвостом и ушами, скачущую по сугробам. Кто там накодил лютейший морок? Да сами и накодили – мы, люди. А вовсе не Цербер.
На ступенях Кэпчи собралась небольшая толпа, только уже не распаренная, страдающая от жары, как тогда, десять лет назад, а озябшая, закутанная, топочущая ногами, чтобы согреться. Испуганные и легкомысленные парни и девчонки, и те, кто постарше – но тоже с беспокойством в глазах. А вдруг? Нет, но мы же настоящие, мы-то... С нами ничего плохого не случится. Я узнавал в них себя – прежнего. Я тоже так ждал и надеялся, что пронесет. Не пронесло. Кто-то из них после теста с облегчением выдохнет, да и побежит по своим делам, забудет про дурацкий Эй-Ай на следующие десять лет. А кто-то, как я, получит красный штампик в паспорт.
Я присел на нижнюю ступеньку и закрыл лицо руками. Ну, буду дважды эй-аем, какая разница? Рядом чей-то молодой голос спросил:
- А что там? Сложно?
Кажется, спрашивал не меня, да я и не знал ответа.
А потом меня вызвали в Кэпчу, и та же чиновница, только постаревшая, а может, и другая, взяла у меня паспорт и бросила на стол.
- Хоффман? Берите ноутбук, садитесь. Пишите в свободной форме. Тема, - она посмотрела в окно. – Зима.
Я взял ноут, но садиться не стал, а немного помялся у ее стола.
- Это ошибка, - сказал жалобно. – Я эй-ай, меня уже тестировали. У меня в паспорте этот самый штамп.
Чиновница прищурилась на меня, без удивления, равнодушно. Открыла мой паспорт и показала чистую страницу.
- База данных обновилась, Хоффман. Пишите. Минимум триста знаков.
Я сел, совершенно сбитый с толку. В голове фонило, и картинки-слайды наталкивались друг на друга, сливаясь в сплошную кашу. Синий-зеленый-синий-зеленый. Генеративная мозаика, а красиво.
Я вздохнул начал писать.
«Брошу "эй" в пустоту, тишина отзовётся "ай". Не сложу воедино, не склею, и не спаяю. Как пригоршней воды, этим тихим сквозным эй-аем я взращу что-то важное, тонкий лазурный слайд.
Скол небесно-стеклянный, порежусь, кровят кусты волчьей ягодой – съешь и умрешь, возродишься волком. Будешь выть на фонарь, в чёрно-белой зиме по горло, безобразно, отчаянно, страшно - до хрипоты.
Что там солнце накодит поверх голубой сосны, по сугробам и сопкам, по белой лесной странице? Строчки кода бегут, обращаются вереницей тонких птичьих следов - злая летопись тишины».
Пятьсот пятьдесят три знака на счетчике в углу, значит, уложился. Ну, и славно. Все равно этот чертов результат загорится красным. Я зажмурился, выдохнул и нажал на «отправить». И смотрел, ошеломленный, как тает стих на экране, а вместо него из цифровых недр проступает круг, медленно наливаясь зеленью.
