жаре, пока не загнетесь, а мы в чистом будем ходить. А мы берем и твою боль их Церберу в подкорку зашиваем. В морду ему плюем цифровую. Пусть ему пофиг. Это как в камере на стене накарябать, здесь был человек.
- То есть, – я посмотрел на Георга. Тот сидел, привалившись к стене, оползший на стуле, как куль с мукой. Похлебка в его миске так и осталась почти не тронутой. – Это все равно, что орать в серверную стойку? Толку столько же, да?
- А ты поори, - спокойно сказал Маркус. – Думаешь, один такой? Мы все орали. Только он не слышит. А стихи, - он перегнулся через стол, - это песчинки в часах. Одна – это ни о чем. А если горсть песка сыпануть? То-то. Буффер когда-нибудь да переполнится, и Цербер начнет спотыкаться. Представляешь, оценивает он чей-то Эй-Ай, а в башке твой лунный мячик скачет? Не убьем гада, но заставим хромать. Что б он этими стихами...
Но тут в наушнике у меня зафонило, а значит, пауза закончилась, и мы все повскакивали с мест и побежали к выходу из столовой, сталкиваясь в проходе. За медлительность нас наказывали – сокращали часы отдыха.
А я после этого разговора словно задышал глубже. Нет, дышать в горячих коридорах так и так было нечем. Жар и химическая вонь выжигали легкие. Я уже кашлял как Георг, не кровью, слава Богу – но аж по-собачьи лаял, иногда до рвоты. Но стихи... Раньше я забывал их. Даже не всегда записывал или черкал на каких-то клочках, обрывках упаковок, чуть ли не конфетных фантиках. И терял, конечно. Да и не сильно из-за них переживал – эти или другие, одни пропали, другие напишутся. А сейчас я почему-то помнил из них каждое слово. Как будто это мне в логи, а не Церберу вбивал их Маркус строчка за строчкой.
«Скажешь «не верю» — из логов твой след сотрут. «Верю» — домчит за четыре часа до рая. Или до ада... А разница, в чем, дружок? Как коридоры в серверной — жар и холод. Скажешь: «я знаю», и будешь как в хлебе солод, «нет» – и затянет в трещины, в водоток...» – писал я, скорчившись на полу у серверной стойки. Воровато оглядывался, прятал в карман блокнот, уже в конец заляпанный – живого места нет, сплошь масляные пятна. А вечером, уже в полусне, сползал с кровати и, присев на корточки, продолжал: «Только сквозь трещины, взламывая кору, мхом прорастает зелёное наше небо...» И ведь прорастало. Зеленое небо, да. Там, где и неба-то нет никакого, только мертвый пластиковый потолок.
Георг умер спустя неделю после того разговора. Просто и буднично. Вдруг перестал выходить в столовую, место за нашим столиком пустовало, и никто из эй-аев его не занимал. Люди проходили мимо, косились вопросительно, переглядывались с Маркусом. Тот качал головой. Я старался не замечать их пришибленных взглядов – и без того тошно, а что можно сделать? А потом Маркус как бы мимоходом бросил в курилке: «Парень отмучился». Никто не переспросил, и так все поняли.
А я, и кто только дернул меня за язык или за что там, зачем-то ляпнул:
- А куда уходят генеративные души? В логи к Церберу?
Маркус посмотрел на меня тяжело.
- Ты сейчас дрянь сказал, поэт.
Я кивнул, закашлялся и выбежал из курилки. Не хотелось никого видеть, и в глаза смотреть никому не мог. Меня как раз послали заменять сгоревший блок питания. Вытащил это горячий кирпич, воняющий гарью, пышущий жаром так, что воздух аж бликует красным, тут меня и накрыло. Купол серверной надо мной пошел трещинами, и все вокруг глитчило, паршивая симуляция, а не жизнь. А я наклонился к машинному зеву – и кричал. О чем, и не скажу теперь, о Георге, о себе, о Майе, обо всех нас, здесь запертых, растерзанных, по фальшполу размазанных. Но, вы же понимаете. Можно орать в дата-центре на разрыв голосовых связок. Докричаться до дьявола в аду, а только данные вводят не так.
Маркус обнаружил меня, когда я уже рыдал, скрючившись на полу. Мокрый и дурной от теплового удара. Отхлестал по щекам и сунул в руку блокнот:
- Ну все, хорош. Хватит. Кричи сюда.
Я корябал по листу и плакал. Не Цербера о пощаде умолял, хотя кого, как не его? А... сам не знаю.
"Что там в щелях колотится? Пепел? Уголь?"
Дома чуть успокоился и дописал до конца.
"От жары купол неба растрескался - от жары ли? Что-то чёрное в щелях колотится - пепел? Уголь?"
И глюк из серверной перед глазами мерцал. Все плавилось, стены, кафель битый, а холодная вода обжигала горло.
"Или скрипт это просто, чудовищный и безумный? И корабль наш - файл, так куда мы на нём приплыли?
Что за гавань с названием странным?
Система пишет. Ставит штампы и в паспорт, и в душу - а что больнее? Эту боль я стерплю, только в коде я снова лишний, и закрыта программа. Из логов уйти сумею?
О дурацкие штампы разбилась не только память - мама, пруд с мотыльками, экзамен, поездка в Польшу.
Но и радость, и шутки с любимой вдвоём за чаем... Что там с небом случилось? А трещин всё больше, больше..."
За десять лет Цербер полностью обновил свои процессоры. Во всяком случае, так говорил Маркус, а он в железе кое-что смыслит. И Леманн скормил ему тонны моих стихов, правда, без всякого результата. А люди вокруг стирались, приходили, испуганные и в слезах, ломались, умирали. Их место тут же занимали другие. «Исход» наверху работал исправно, загоняя под серверную стойку все новых и новых рабов. Я почему-то выжил. Не закалился, все так же кашлял, хромал, потел, морщился от болей в спине, но и не захирел. Хоть и превратился в снулую тень – тощую и долговязую, с нечистой кожей, посеревшей без солнца, с пальцами, изрезанными об острые края серверных шасси.
Темнота под фальшполом не пахла озоном, этой единственной доступной нам, пусть и технической свежестью, а только тяжелой, спекшейся от перегрева волокнистой пылью. Я с усилием проталкивал себя вперед, лежа на боку под сорок шестым рядом, зажатый между бетонным полом и серыми пластиковыми плитами. Наощупь, сдирая кожу на ладонях, тащил за собой толстый силовой кабель и думал, что когда-нибудь силы закончатся, и я останусь здесь, в этом тесном гробу, среди проводов и металлических стоек. Пока еще мое тело найдут... А может, и не найдут вовсе, и оно мумифицируется, а душа уйдет в логи. Эти логи, сдались они мне. Ну, а куда еще? Человеческие души поднимаются на небеса, к Богу. Так говорят церковники. А мой бог – Цербер. Он не милостивый и не жестокий, а просто слепой, и творит сослепу. Когда-то я чуть ли не рыдал от таких мыслей. А сейчас не чувствовал ничего, только усталость. И не то чтобы даже смирение. Я смирился давно, с самого начала, только получив в паспорт проклятый штамп. А куда было деваться? Но боль, прежде жгучая, за годы остыла. Перегорело все внутри и не пекло больше. Теперь там гулял сквозняк, как под фальшполом в серверной.
Зафонил наушник. Господи, чего они сейчас-то от меня хотят? Да сделаю сей момент. Ведь не развернуться. Я закрепил кабель в лотке и уронил голову на холодный пол. Все, можно ползти назад.
В наушнике щелкнуло и раздался голос Леманна – глухой и какой-то непривычно растерянный.
- Хоффман, что там у тебя? Закончил?
- Да, почти, - отозвался я и сглотнул набившуюся в рот пыль.
- Давай, вылезай. На твой номер упал наряд сверху. Вызывают на Кэпчу, повторный Эй-Ай. Беги на КПП-1, там уже ждут.
- Что? Хайко, погоди... Какой, к черту, Эй-Ай?
Я зачем-то вынул наушник из уха и потряс. Вставил снова. Но Леманн уже отключился.
Меня уже трясло, пока я, пятясь задом в темноте и обдирая локти, выползал из-под фальшпола. Какой Эй-Ай? Того, что Леманн сказал, вообще не могло быть. Таких, как я, не вызывают на повторное тестирование. Эй.Ай - путь в один конец. Без шанса на обжалование. Это ошибка, Цербер заглючил, может, из-за стихов моих в логах, накормили мы его мусором на свою голову. Или они там в Кэпче что-то напутали. А я, значит, должен туда тащиться, что-то писать и опять смотреть, как этот чёртов круг наливается красным? Я не мог. Понимаете? Отказаться не мог, не явиться на тест не имел права. Но и пройти через это ещё раз я не мог! А может, мне и писать не дадут, а откроют мой паспорт - и... Что, собственно, "и", я не додумал. У меня в мозгах что-то коротнуло, какой-то провод, и я вдруг разрыдался, а вместо того, чтобы бежать на КПП, зачем-то поперся в курилку. Наверное, чтобы хоть кому-то рассказать, что случилось. В курилке, и правда, застал двоих эй-аев, Ханса и Янека, но выдавил из себя только:
- Я опишу им серверную стойку...
Свалился на пол, на голый бетон, забился в угол и выл, размазывая сопли по робе.
- Круто, - согласился Ханс. - Так и сделай. А кому им? Что стряслось-то, Джереми?
Кое-как я всё-таки сумел объяснить, мол, меня вызывают в Кэпчу.
- И что? - удивился Ханс. - Тебе поставят второй штамп? Или штамп в два раза больше? Станешь дважды эй-аем? Что ты страдаешь-то?
А Янек только присвистнул и сплюнул на пол.
Я, вроде, и понимал, что ребята правы. Терять-то мне по сути было нечего. Но...
- Поэт, давай выйдем, - сказал прямо надо мной Маркус и крепко взял за плечо. Я даже не заметил, когда он вошёл.
Он вытащил меня в технический коридор, узкий и темный, полный проводов. По потолку жгутами тянулись кабели. Да еще и кулеры гудели за стеной на всю дурную мощность.
Я вжался спиной в холодный бетон, а Маркус навис надо мной, приблизив лицо к моему.
- Хватит выть, поэт. Слушай. Пока об этом знаем только я и Леманн. А сейчас я скажу тебе. Время поджимает. Потом, может... и поздно будет.
Я всхлипнул и вытер нос рукавом.
- Думаешь, меня убьют?
- Не неси чепухи. Кому ты сдался, тебя убивать? Ты едешь на тест.
- Посмотрю на красный круг. И вернусь. Марк, я эй-ай.
- Ты эй-ай, - кивнул Маркус. – И я тоже. И другие ребята из серверной. И те, кто ходит в чистых халатах. И те, кто живет в городе. Джер, времени мало, так что закнись и слушай. Это важно.
Я замолчал и стал слушать.
- Леманн на днях рассказал мне. Он заглянул в корневые логи, ну, туда, куда никто не смотрит. Они не обновлялись десятилетиями. В глубокие архивные ядра Цербера. А там круг. Одно и то же каждый пятьдесят лет. Цикличный скрипт.
- И что? – я никак не мог взять в толк, к чему он клонит.
После истерики голова плохо соображала.
- Помнишь, «мир - текст»? Или как там нас учили? Что человек – это божье слово? А эй-ай – слоп генеративный?
- Ну?
-
