ли мехмата, то ли ВМК (факультета вычислительной математики и кибернетики). Он после окончания универа стал одним из секретарей горкома комсомола города, то есть осуществил желанный для многих переход в стройные ряды партийной номенклатуры. А дальше уж, как кривая тернистой карьеры вывезет. Взлетишь – не взлетишь, зависело от очень многих факторов. Главное, понять и принять следующий немаловажный факт: комитет комсомола ленинского университета – потенциальный трамплин в серьёзную карьеру.
Величиной номер два в «большом» комитете комсомола был руководитель идеологического сектора Алексей Снашков – худой, высокий, всегда несколько утомлённый, спокойный молодой человек с печальными глазами. Ему посчастливилось в последующем даже закончить ВПШ (Высшую партийную школу) при ЦК КПСС, что гарантированно обеспечивало достойный карьерный рост. Однако, в разгар горбачёвской перестройки, уже после моего выпуска, я, случайно заглянув как-то в «большой» комитет и увидев Лёшу, был озадачен. Глаза у него стали ещё более печальными: новый курс на «обновление социализма, демократизацию и гласность» спутал карты очень многим, в том числе, похоже, и ему. Больше я со Снашковым не встречался, и какова его дальнейшая карьера, не ведаю.
Ну, а моим непосредственным куратором был заведующий агитсектором «большого» комитета, студент юрфака Игорь Шевцов – парнишка деятельный и беспокойный. Он, обрисовывая мне «планов громадьё», с горечью, но, тем не менее, совершенно искренне, говорил: «Ну, почему, почему в тридцатых годах люди несли последнее, чтоб наша промышленность развивалась, страна сильнее была, а сейчас такого нет? Значит, надо работать, чтобы люди стали такими же!» Мечтатель Манилов, чёрт возьми! Или ещё один его перл: «Что значит – не хотят? «Хочу – не хочу» для них кончилось, когда они подали заявление о вступлении в комсомол!»
Вообще же, организационно сектор агитации и пропаганды вместе с культмассовым и военно-патриотическим входил в состав идеологического сектора – структура организации была одинаковой и для «большого», и для «малых» (факультетских) комитетов комсомола. Но многочисленная армия политинформаторов академических учебных групп университета была в ведении факультетских агитсекторов. Я сам ежегодно проводил на биофаке конкурсы политинформаторов групп, их победители соревновались далее уже на университетском уровне.
К тому же я продолжал регулярно проводить политинформации в группе. Вспомнилось, как на первом курсе ещё не «выдрессированные» мною одногруппницы, не дождавшись окончания очередной политинформации, ринулись на выход, но я, встав грудью, не дал открыть дверь. Мне удалось усадить несознательных студенток обратно лишь с помощью подоспевшего на выручку Ширшова, заставив их дослушать политинформацию до конца. Больше такого безобразия в нашей группе не повторялось. Кстати, Нинок Голубева тогда решительно встала на нашу с Андрюшей сторону, что нам весьма помогло справиться с нестандартной ситуацией. Интересно, на сколько севкоров это потянет?
И вот, на третьем или на четвёртом курсе я победил на факультетском конкурсе (победитель определялся голосованием), пройдя на университетский этап. Решил выпендриться: вместо беспроигрышной темы про польский кризис начала восьмидесятых годов, с которой одержал победу на факультетском этапе (естественно, его причиной был отход от ленинских норм и принципов), я выбрал более чем спорную тему: «Мода, престиж и собственное «я».
Доложился уверенно, народ слушал с интересом, но, по завершению своего выступления, нарвался на довольно жестко заданный вопрос Снашкова, сидевшего в президиуме:
– И в чём же, Вы считаете, причина увлечения буржуазной модой у определённой части советской молодежи?
– Ну, – отвечаю, – причин несколько: и в усилении идеологической войны против нас со стороны капиталистического Запада, и в заметном улучшении условий жизни в нашей стране, и в ослаблении работы с молодёжью со стороны партии.
Снашков и Шевцов, тоже находившийся в президиуме, как по команде, резко обернулись в мою сторону и одновременно раскрыли рты. Однако, согласно табели о рангах, энергично парировать подобное еретическое утверждение, точнее, его последнюю часть, да ещё прозвучавшую прилюдно, полагалось главному идеологу универа – Снашкову.
– Партия! Никогда! Не ослабляла! Работу! С молодёжью! – отбил он, как молотом, и, повернувшись к аудитории, добавил. – Следующий участник конкурса.
Я, ещё не осознавая всей тяжести содеянного, довольный сел на место, не сомневаясь в том, что уж в тройку-то призёров попаду обязательно – выступление мне и самому понравилось. Но моё имя нигде не прозвучало.
На следующий день я, случайно встретив Шевцова, поинтересовался:
– Ну, как моё выступление?
Он посмотрел на меня, как на дурачка.
– И у тебя ещё хватает наглости спрашивать?! Как ты мог сказануть «партия ослабила работу с молодёжью»?!
Ну, и дальше, в том же духе. Я стоял, краснея не от стыда, а от злости: а что, Игорёк, разве я не прав? Если под «работой» ты подразумеваешь официальную трескотню, мероприятия «для галочки», шефскую помощь селу и прочую фигню, пусть и активно навязываемую, то докажи мне, в чём я не прав! Наверное, такие, как ты, только рангом повыше, запретили ежегодный Грушинский фестиваль бардовской песни или приказывали вылавливать силами БКД и ОКОД (сможете вспомнить расшифровку этих аббревиатур?) студентов около храмов Божьих во время служб. Но я не стал развивать тему – с Шевцовым спорить было бесполезно. Кстати, «Груша», пережив комсомол, по-прежнему проводится под Самарой и становится большим культурным событием теперь уже всероссийского и даже международного масштаба.
Стоит попутно отметить, что многие шли в ОКОД, чтоб заниматься каратэ, тоже официально запрещённым в те годы видом спорта. Не буду заставлять вас напрягать память: БКД – это «боевая комсомольская дружина», а ОКОД – «оперативный комсомольский отряд дружинников», или, по-иному, «юные дзержинцы». Чем они отличались друг от друга, уже не помню. Эдакие немного военизированные формирования из комсомольцев, правда, на добровольной основе, призванные помогать милиции участвовать в патрулировании улиц, в проведении массовых мероприятий, в работе с недисциплинированной молодёжью. Многие активисты БКД и ОКОД впоследствии сделали карьеру в рядах МВД и даже КГБ. Так вот, каратэ для них было «разрешено», поэтому некоторые шли туда, чтобы получить полезные навыки, а потом «слинять». Но не путать с ДНД – «добровольной народной дружиной», куда нас также «гоняли» на дежурства в добровольно-принудительном порядке, – в то время возникло и широко бытовало подобное иронично-философское определение стимула. Отдельные несознательные уклонисты от ДНД могли за это даже лишиться стипендии – за этим следил главный ДНД-шник факультета студент Чертопятов.
Не стану утверждать, что система поставила меня «на вид» за крамольный ответ на вопрос на конкурсе политинформаторов, но «шаров» не добавилось точно. О! Попутно вспомнил градацию взысканий по комсомольской линии по нарастанию строгости наказания: поставить на вид, объявить выговор, строгий выговор, выговор «с занесением», строгий выговор «с занесением». «С занесением» – в личное дело комсомольца: система учитывала всё. И, как «высшая мера», – исключение из рядов ВЛКСМ. После этого вполне возможно было и из университета вылететь.
Нетрудно заметить, что пострадавший некогда на «большом» комитете командир стройотряда одним махом проскочил по всей лесенке наказаний всего за одну только крамольную фразу про истинный стимул студентов работать в стройотрядах. Итог: «Анафема! «Сожгите» его!» Рим Мен Чхо-о-ол? Где ты, родной? Тут «севкоры» зашкаливают!
Радовало одно: настоящих «римменчхолов» среди наших комитетчиков я не встречал ни разу – так, небольшие вывихи в сторону, и то лишь у отдельных из них.
Весной 1984 года мой друг студент-«почвоед» Олег Волков, по кличке Насибулла, происходившей от его прежней фамилии Насибуллин, крепко «въехал» в свою будущую жену Светочку Пешкову с генетики, оба они были курсом младше меня. Светка была удивительной девчонкой: доброй, отзывчивой, непосредственной, обаятельной – от неё шёл как бы внутренний свет. Весёлая, юморная, компанейская, стройная, симпатичная, артистичная – участница очень популярного у нас на факультете театра миниатюр «Динь-динь».
Как-то жарким деньком идём мы: я, Ширшов, Насибулла и Света из столовки, что на физфаке. Точнее, «идём» – мягко сказано: весело хохоча, скачем, как козлики, стреляя друг в друга шариком от настольного тенниса из игрушечного пластмассового пистолета с широким стволом. На Светочке надеты легкая футболочка, озорные штанишки-бананы, светлые волосы на голове собраны немного вбок «конским хвостиком».
Проходя мимо открытых окон помещения «большого» комитета комсомола (он был на первом этаже главного здания), мы заметили, что там идёт какое-то очередное, очевидно, очень важное, собрание – выражения лиц «комитетчиков», резко контрастируя с солнечным приветливым деньком, красноречиво свидетельствовали об этом. Председательствовал на нём тогдашний секретарь, «сухарь» Олег Горянин – по национальности то ли якут, то ли алтаец.
Светочка, смеясь, предложила нам:
– А давайте в них стрельнём, чего они сидят, как эти!
Мы, комсомольцы-добровольцы, немного опешили:
– Как – так, стрельнём?
– А вот так! – Светка «пальнула» в открытое окно: вытолкнутый пружиной пистолетика шарик пролетел вдоль длинного стола, за которым угрюмо заседали комсомольские вожаки. Мы, заржав, убежали от окна прочь.
Вволю нахохотавшись, я с грустью сказал:
– Но шарик-то жалко, «боеприпасов» у нас больше нет!
Светуля совершенно не смутилась:
– Да я сейчас его принесу!
– Из «большого» комитета?!!
– Ага! Откуда ж ещё?
Мы вместе зашли в главный корпус и пошли к «большому» комитету, держась от Светки на некотором расстоянии – было страшно интересно, как отреагируют на её визит строгие комитетчики. Она запросто без стука, без всяких там «можно войти?» заскочила в мрачноватое помещение, где шло угрюмое заседание, и, улыбнувшись, весело чирикнула:
– Привет, ребята! Тут у вас шарик не пролетал?
Лица комитетчиков тут же озарились улыбками, даже Снашков залыбился – я наблюдал за этим незабываемым зрелищем из-за угла. Только официальный зануда Горянин медленно встал со своего кресла в голове стола с возмущенной миной.
– Какой ещё ш-ш-шарик?! Что за шарик?! Это что за безобр-р-разие такое?! Девушка?! А?!
Светочка, держа игрушечный пистолетик обеими руками, направила его на Горянина, и, обдав возмущенного функционера очаровательной улыбкой, хихикнула:
– Поговори ещё у меня! – и, подняв шарик с пола, упорхнула в дверь.
Через пару секунд мы услышали дружный, немного приглушённый гоготок комитетчиков, оценивших шутку студентки – уж не знаю, как дальше пошло заседание.
Меня же снедал вопрос: а интересно, возможно ли такое в Северной Корее, особенно если бы шарик чмокнулся в бюст или изображение «великого полководца»?
Мда-а… Очень бы хотелось
