"Встретимся на "Сковородке" (воспоминания о Казанском университете)

«подъём!».
  У Фарида была пониженная реакция на укусы насекомых. Он часто сажал пчёл на руку как в терапевтических, так и в саморекламных целях. Даже укус шершня добровольно отведал. А однажды, когда на берёзу возле летней лаборатории прилетел целый рой, Габдуллин без страха снял его и вернул хозяевам, за что был вознаграждён банкой меда. А его помощники, дававшие очень ценные советы метрах в тридцати от берёзы с пчёлами, быстро потом помогли ему справиться с угощением… 
Изучая способности своего организма, Фарид решил добровольно «отдаться» своей «содержанке» – гадюке. Подставил змее руку, получив желанный укус. Потом стал подробно описывать свои ощущения, а мы, затаив дыхание, внимали его откровениям. Многострадальная кисть заметно надулась. Потом на опухоли появились зловещие зеленоватые разводы, у Фарида поднялась температура. Кто-то нервно предложил вызвать «скорую»… но тем всё и закончилось. Через два дня следов от «поцелуя Змеюленьки» не осталось вообще. Живуч!..
  А как студент Ануфрич раздобыл череп на реке Казанке, в районе Арского, самого старого в Казани, кладбища?! Нет, он не раскапывал могилы. Овраг постоянно «ехал» к реке, обрушивая старые захоронения. Для обеззараживания, чтобы сделать потом ночник, Ануфрич стал на кухне общаги варить находку. Но кто-то сыпанул в ведро синьки… Так и отсвечивала потом в их комнате черепушка, водружённая на шкаф, ультрамарином, пугая проверочные комиссии студгородка.   
          Или как на экзамене по общей микробиологии, в курс которой входило знакомство с вирусологией, один однокурсник отвечал про бактериофаги. Во всех учебниках по предмету непременно изображена классическая схема-рисунок с общим устройством бактериофага: многоугольная «голова», в ней хранится нуклеиновая кислота, круглое длинное тельце, из чрева которого виднеется зловещая колющая игла, на конце цепкие хищные «ножки». Студент сочно описывал поразившее его воображение существо. Задавшая вопрос «что же все-таки прокалывает эта игла», аспирантка Альфия Фаттахова, принимавшая экзамен, получила ответ, после которого, смахивая слезы от смеха, не могла успокоиться до конца дня. Экзаменуемый, оглянувшись в обе стороны, чтоб, видимо, не услышали коварные бактериофаги, и судорожно сглотнув, нагнулся к ней и взволнованным хриплым шепотом выдохнул: «Кожу!»
          Как-то студентка Лариса Шипицына притащила зимой из марийских лесов в общагу две мороженые волчьи башки и принялась с Зеличем вываривать их на кухне в ведрах, чтобы черепа добыть. Но когда те сварились, пошел такой густой аппетитный мясной дух, что они, притащив соли и хлебушка, «спороли» всё мясо, только треск за ушами стоял.
Да, много прикольных историй бывало. Всё же студенты-биологи во многом отличались от физиков или филологов. Некоторые из наших даже целовали от умиления пауков и многоножек. И я с удовольствием предавался колоритным воспоминаниям, отчётливо осознавая, что моей беззаботной студенческой вольнице осталось длиться всего несколько месяцев.
  Моя «подшефная» дружинница от души хохотала, а, как известно, смех – лучшее лекарство. Особенно заинтересовал Таньку рассказ о полевых практиках по ботанике и зоологии на факультетских учебных станциях, которые ей, счастливой, ещё только предстояли. Мы, микробиологи, проходили их после первого курса.
  О живописном месте, рядом с которым находилась зоостанция КГУ (пристань «Рудник»), где Свияга впадает в Волгу, стоит рассказать особо. Вид, открывающийся с высокого берега, широким, изумрудным косогором, сбегающим к воде, – один из самых величественных и прекрасных; мне кажется, это самое красивое место в Татарстане. На всю жизнь я запомнил картину первой встречи с этой красотой: гладь широкого разлива реки, окаймлённой дальней панорамой бескрайних, уходящих за горизонт лесов Заволжья, отражала в себе бездонную голубизну неба, подёрнутую легкими облачками.
  Напротив места слияния рек раскинулся остров Свияжск – точнее, оставшаяся от него после заполнения Куйбышевского водохранилища центральная, возвышенная часть города. На острове красовались ансамбли монастыря и двух храмов, где размещалась клиника для безнадёжных душевнобольных – коммунисты обожали использовать православные святыни для закрытых учреждений, а если ещё и на острове… Но зато строения уцелели. Слава Богу, церкви и обитель используются сейчас по назначению.
  Свияжский пейзаж вдохновил знаменитого художника Константина Васильева, жившего и творившего в поселке Васильево (что напротив нашей зоостанции, через Волгу) на написание известной картины «Свияжск». Художник запечатлел торжественность и очарование живописного берега, вид на остров, подчеркнув величественность момента одинокой женской фигурой, облачённой в славянский наряд с развевающимся по ветру широким подолом красного сарафана.
  Вспомнилось, как на той зоостанции мы, юные, наивные романтики, ходили на рассвете купаться. Как девчонки из нашей группы – Скипа, Кло и Ленок Ильина – сбрасывали одежды. Как они нарочито строго наказывали нам с Андрюхой: «Не подсматривайте!» – и, игриво бултыхая ножками, входили в воду, которая, после бодрящей предрассветной свежести, казалась парным молоком. Но, разумеется, мы тайком любовались, как первые лучи солнца, вынырнув из-за горизонта, запутывались в мокрых волосах наших русалочек, окрашивали их точёные фигурки в неестественно розовый цвет, а капельки воды, преломив солнечный свет, задорно разбегались по телу россыпями маленьких бриллиантиков…
  – Ну-ну, чего замолк-то? – Танька с недовольством в голосе напомнила о себе: оказалось, что я, погрузившись в воспоминания, как в сновидение, уставился в одну точку на стенке и замер с улыбкой на застывшем лице.
  – А, да-да, – очнулся я и, кашлянув, огляделся по сторонам.
Танюша улыбнулась. В полумраке, при свече, в отблесках огня из весело потрескивающей печки моя «подопечная» стала мне казаться хорошенькой.
  Смеркалось, потихоньку наваливалась темень за окном – вот-вот должны были вернуться наши защитники природы. Я затянул свою любимую сказочку про 99 зайцев. И, закончив её, услышал Танькин вердикт, после которого не то что общаться, видеть её не захотелось.
  – Знаешь, ты такой дурак! Я всегда считала, что пятикурсники все такие взрослые, серьёзные!..
  – Ну, что ж, девчушка, – помолчав пару секунд, переваривая услышанное, ответил я. – Спасибо тебе. Что я могу сказать? Вообще-то, все люди разные: одни – серьезные, немногословные, другие – веселые, разговорчивые. Поживёшь ещё – узнаешь. Я, понимаешь ли, торчу тут с тобой, развлекаю, кормлю, разве что сопли тебе не вытираю. Ты сидишь довольная, сытая, в тепле, а ведь ещё вчера устроила нам «концерт по заявкам». Да-а, уж… Не ожидал… Ещё раз большое спасибо! – И, отвернувшись от неё, прилёг.
  Замолкла и Танька. В тишине, разбавленной лёгким потрескиванием печки, я услышал её всё более и более явственное сопенье, потом тоненький всхлип и, наконец, громкое: «Прости, пожалуйста!!!» И горький, с надрывом плач.
  Я глубоко вздохнул, почесал затылок и снова уселся, уставившись на неё. Успокаивать её не хотелось – не отошёл ещё от обидных незаслуженных слов. Но и рёв тоже угнетал. И тут снаружи раздались голоса, смех, топанье ног. В клубах пара в избушку ввалились заиндевевшие Саня и Лёха, лица их были красными от мороза, но довольными. По ним читалось: день прошёл удачно. А тут ещё и в тепло сразу, и пожрать уже готово – замечательно! Только рёва они никак не ожидали услышать.
  – А у нас что, слёзы каждый день по расписанию? – строго спросил Герасимов. – Что тут у вас случилось?
  – Да ничего особенного, – отвечаю. – Так, небольшие педагогические мероприятия.
  – А-а, ясно – ну, это полезно.
  «Отважная дружинница» перестала реветь, только резко всхлипывала, судорожно вздрагивая, протирая кулачками мокрые глаза – перед командиром, от которого зависела её поездка в вожделенный Байкальский заповедник, нюни распускать не хотелось.
  Поужинали. Вечер коротали в разговорах. Саня с Лёхой показали мне на карте, какие квадраты обследовали, сколько и какой живности определили. Рассказали, что следов браконьеров не обнаружили – северная часть заповедника была наиболее удалена от населённых пунктов. Потом, переглянувшись, обратились ко мне:
  – Петь, нам бы втроём завтра потропить: тяжело вдвоём-то.
  Я опешил:
  – Вы что, мужики, неужели решили, что мне здесь нравится сидеть?! Да и Танька, по-моему, в полном порядке. Завтра же иду с вами!
  Танька, подняв глаза, часто-часто заморгала:
  – Да-да-да, ребята, конечно. Я приберусь и поесть приготовлю, и печку буду топить, и дровишек принесу. А у тебя, Саша, вон штаны порвались, снимай, я зашью!
  – Добро. Только от избушки не дальше, чем на десять метров! И смотри, не запали её!

6
 
  Оставшиеся дни я с удовольствием изучал заповедную тайгу, помогал, чем мог, молодому и бывалому СОПовцам, добросовестно топтал глубокий снег.
  Сказать, что Саня Герасимов молодец – значит, не сказать ничего. Я не встречал людей, которые бы так разбирались в шарадах многочисленных звериных следов. «Так, это – тот самый русак-двухлетка. След вчерашний, его я помню и по другим квадратам. Ишь, разбегался! Ага, лисица, след совсем свежий, видимо, нас учуяла, только что ушла. Ну, это, похоже, та же волчья тропа, что идёт на север». И так далее. Где-то он снимал с коры еле заметный клочок шерсти и, помяв его и понюхав, называл хозяина. Где-то, достав спичку, клал её на снег между отпечатками лап. И всё вполголоса рассказывал и рассказывал Лёхе об обитателях тайги, тот кивал, тоже щупал кусочки шерсти, ковырял кору на деревьях, определял по компасу направление следа. Затем доставалась карта, что-то сверялось, что-то записывалось карандашом на бумагу в планшете.
  Я внимал этим премудростям вполуха. Понимал лишь главное: существуют специальные методики определения численности разных видов животных по паутине их следов. Я и раньше с восхищением читал в расписании занятий названия изучаемых «охранниками» дисциплин: лесоведение, луговедение, охотоведение и другие экзотические предметы. Но тут отчётливо понял: всё это – не просто так.
  За четыре дня мы истоптали изучаемый сектор заповедника вдоль и поперёк, даже заглянули на соседний – вдруг кого-то из наших увидим. Или браконьеров. Но никого не встретили. А девочка наша старалась изо всех сил: в избушке всё, насколько это было возможно, блестело, к нашему приходу всегда был готов ужин, печка протоплена, дровишки аккуратно уложены. Ну, и ко мне она стала проявлять подчеркнутую учтивость и доброжелательность – учение пошло впрок.
  За день до нашего возвращения в Галашки Саня устроил, как принято говорить у туристов, днёвку – что-то нужно было починить, посмотреть, да и просто отдохнуть перед обратным марш-броском. Ещё он внимательно наблюдал за Танькой, что было и заметно, и понятно.
  И вот ранним утречком мы, позавтракав и поклонившись гостеприимной избушке, двинули назад. Бог послал погожий солнечный денёк, осадков за весь период нашего пребывания не было, рюкзаки заметно похудели, поэтому по своей же лыжне добрались до