Предисловие
С середины восьмидесятых годов прошлого века в СССР стали происходить значительные перемены, которые непосредственно касались каждого из нас и я, привыкнув вести дневниковые записки с четырнадцати лет, продолжала это делать. Допускаю, что, наблюдая события слишком «близко», мы с мужем не всегда делали правильные выводы, - «Большое видится на расстоянье»* - но то было наше восприятие свершавшегося и возможно кому-то записанное мною будет интересно.
(Сноски к текстам – в конце каждой главы)
1987
Уже второй год Горбачёв*, провозгласивший «новое политическое мышление» еще в 1985-м году, ездит по России, в зарубежные страны, и нам интересно слышать его живую речь, видеть улыбчивое лицо, несравнимое с теми напряженными, старыми лицами-масками, что были до него, и он для нас - тот самый свет, что «в конце тоннеля».
Летучка. У моего начальника Афронова лицо красное, напряжённое, - наверное, только что получил нагоняй из Обкома:
- Зачем надо было в эфире упоминать Качанову (моему мужу) о загрязнении Десны и мусорных кучах города?
И зло смотрит на меня, режиссера, потому, что автора на летучке нет.
- Ну и что? - смотрю и я на него: - Горбачев призывает…
- Горбачев в Москве, - прерывает: - а мы – здесь.
И отмечает лучшей передачу недели, в которой поэтесса и редактор молодежных передач Ницкая спрашивает у пятилетней девочки: «Ты рада, что твоя мама - делегат Областной партийной конференции?» и отмечают очерк «Сто пятьдесят лет фабрике имени Коминтерна» за находку режиссера Сергеевой, - вставила эпизод из фильма тридцатых годов: актриса идет по цеху и поет: «В буднях великих строек...»
- Хорошо-о! – хвалит Афронов.
А я… А во мне - опять: потерянные годы на этом телевидении. И слезы – вот-вот...
Вчера в Доме политпросвещения для «узкой общественности» был закрытый показ фильма «Покаяние»*, но вначале - лектор:
- Варлам - где-то Берия*, где-то – Сталин*… его усы...
Думал, что не поймем?.. Есть в фильме отличные эпизоды: очная ставка Сандро и Михаила; Немезида, которую гэбист* тащит в кусты; обезумевший от пыток Михаил с его ответом следователю: да, он шпион и ему было дано задание прорыть тоннель от Бомбея до Лондона; сон Нины: они с Сандро бегут по улицам, по полю и всюду за ними на машине - хохочущий, побеждающий Варлам; и снова - они, но уже зарытые в землю… и только их еще живые головы - на вспаханной земле, и обреченные взгляды.
Пять часов делала запись спектакля и вымоталась!..
Стою на остановке, жую яблоко, - оператор Саша Федоров принес аж целый мешочек из своего сада. Но подходит мужичок лет тридцати пяти в курточке, в шляпе... мелкое, худое, напряженное личико, смотрит хмуро:
- Дайте яблочка. Ничего сегодня еще не ел...
Когда вошла в троллейбус, подумалось: «Хотя бы не подсел!», но как раз рядом и сел и сразу заговорил: он - экскаваторщик шестого разряда, проработал на Севере двенадцать лет, хорошо зарабатывал, но вот потянуло на родину:
- Человек должен домой возвращаться, просто обязан, – хрустит яблоком: - Но вот, сменил в Брянске уже много мест работы, а сейчас опять хоть уходи. По две недели ничего не делаю, а зарплата идет. А зачем мне эти деньги? Я же хочу честно: заработал - отдай положенное, а не заработал... - Кусает яблоко, вяло жует: - Но начальник говорит: «Не уходи. Хочешь, еще больше платить буду? Я ж на тебя положиться могу, ты, когда нужно, все хорошо сделаешь». - И вдруг повышает голос: - Сделаю, да. Умру, но сделаю, если обещал.
На нас оглядываются, он замолкает, смотрит в окно, а потом резко взмахивает рукой с искусанным яблоком:
- Помощник мой ни-и-и черта не умеет! А получает семьдесят процентов от моего оклада. «Да не нужен он мне!» говорю как-то начальнику. Нет, не убирает. По инструкции, видите ли, положено. - Снова замолкает, словно устал, но опять: - Когда пришел к нему устраиваться, то он сказал: «Видишь тот экскаватор? Отремонтируешь – возьмем». Ну, я и отремонтировал. Без всякой помощи.
Опять говорит громко, с нарастающей болью, на нас снова посматривают, а он, словно не замечая этого, уже возмущается:
- Ни столовой рядом, ни обедов не привозят. Как собаки! – И вдруг бьет себя кулаком по колену: - Девчонка-контролер весь день на холоде работает!
Смотрю на его руки. В царапинах, мозолях, большой палец сбит, остальные скрючены, как в судороге, и он замечает это:
- Думаешь, грязные? Да нет, вообще не отмываются. Так вот... девчонка эта целыми днями на холоде и сегодня аж посинела вся. А у нее, между прочим, через два дня свадьба. Свадьба у нее! Ведь простудиться может на всю жизнь, а он... - Но закашливается, молчит с минуту, а потом уже негромко продолжает: - А он не может ей даже будочку поставить возле ворот, чтоб теплей было и только все: «Давай, давай»! - Опускает голову, с минуту сидит, покусывая яблоко: - Ладно уж мне... Я двенадцать лет на Севере оттельпужил и сейчас на своем экскаваторе без окон работаю. Пальцы, думаешь, отчего не разгибаются? От холода. К рычагам прирастают... Так вот, ладно – я, а ей за что все это? - снова выкрикивает и на нас опять оборачиваются: - Говорю сегодня начальнику: «Чтоб будку к зиме поставил! Обязательно по-ста-вишь! Ты меня знаешь»!
И зажатое в кулаке яблоко повисает у меня перед глазами, медленно опускается вниз. Но уже подъезжаем к моей остановке, надо выходить. Он замечает это, с сожалением поднимается:
- А на родину человек должен возвращаться, - словно закругляет свой рассказ: - Нельзя человеку без родины, без родных. Надо кого-то любить, кого-то ругать...
Выхожу из троллейбуса, оглядываюсь и через забрызганное стекло вижу улыбку… нет, гримасу на его маленьком издерганном личике… и взмах руки со скрюченными пальцами, искусанным яблоком.
По просьбе друга-художника Платон начал писать статью для «Рабочего» о том, что в Художественном фонде некоторые художники занимаются только «производством» бюстов Ленина* и заколачивают большие деньги. А сегодня приходит мрачный:
- Получил щелчок по носу. - И рассказывает: - Попросил у секретаря Союза художников, чтобы подготовил данные о зарплатах, а он, дабы выиграть время, сказал, что этот список бухгалтерия сможет показать только через три дня. Хорошо, через три, так через три. Прихожу сегодня, а он: «Вот Вы в прошлый раз предъявили мне свое журналистское удостоверение, а сегодня я Вам – своё». И показывает книжечку члена Обкома партии. Отвечаю: «Я знаю об этом», а он опять: «А раз знаете, то я бы посоветовал вам вначале выяснить свои отношения с редакцией», мол, станет ли она печатать статью? Какая сволочь!
Но все же сел её дописывать, сказав мне, что если «Рабочий» не напечатает, то пошлёт в центральные газеты с названием: «Под башмаком у корысти».
Сегодня ровно год, как обрушилось на нас это бедствие – авария на Чернобыльской атомной станции* Помню, как несколько дней спустя, когда наш собкор ехал из облученной Красной горы* и на посту его машину проверили дозиметром, то радиация превышала норму в двадцать раз. Помыли чем-то – вошла почти в норму, но после этого у Володи несколько дней кружилась голова и давило в висках. Да и меня все качало, быстро уставали нервы, и было одно желание: забиться в уголок, свернуться калачиком и лежать, лежать.
2013
Чернобыль...Только спустя несколько дней в программе «Время» сообщили: восемнадцать человек, пожарники, тушившие атомную станцию, погибли от облучения, а тринадцать - в тяжелом состоянии; в радиусе тридцати километров от аварии все жители вывезены… Да, были мы напуганы и не знали, что можно есть, чего нельзя пить? И желтоватые пузыри на лужах после майских дождей казались зловещими. Вот несколько моих записей тех дней:
Приехали в Красную гору ученые из Ленинграда замерять радиоактивность, направились в близлежащие деревни и возвратились, - испугались, что очень высокая. …Лида, наша проявщица (у неё там сестра живёт) сказала, что возле Красной горы есть Крижановские болота, так над ними повисло радиоактивное облако, и тамошние жители уверяют, что ночами светится.
…Вчера Лида опять звонила сестре, - у той трое детей, меньшей девочке один год, - так та рассказала: всем дают таблетки от радиации и детей от них рвет; выдали людям робы, шляпы, постригли наголо, не советуют выходить на улицу; беременным делают аборты даже и в пять месяцев; не рекомендуют есть зелень, ягоды, пить молоко, а коров велят сдавать на мясо.
…Стараюсь, чтобы мы не ели щавеля, зеленого лука, не пили молока, но разве убережешься от этой радиации? Зато, часто едим салаты из морской капусты, говорят, что она выводит какие-то нуклиды».
…Снова Лида пыталась звонить в Красную гору, но сказали, что там нет электричества. Врут, поди.
…Я достала дозиметр на пару дней, совала во все углы и даже в грибы, которые собирали осенью. Вроде бы все нормально. А вот в Карачеве наш знакомый Володя Рыжковский тоже измерял, так у скамеек из гранита, на которых они любят сидеть, он вдруг так запикал, что едва успевали считать. Да и барьерчик из мраморной крошки, что в Карачеве у автовокзала и на котором обычно сидят в ожидании автобуса, тоже с тридцатью бэрами.
И все же в «Рабочем» напечатали статью Платона о художниках, но сегодня пришел домой взвинченный:
- Не отметили ее на летучке, - блеснул очками, разделся: - У всех какое-то глухое раздражение она вызвала. Почему? - Присел на стульчик у порога: – То ли вообще недовольны мной, то ли статья что-то в них задела?
- Да плюнь ты… - посоветовала и уехала на работу.
Вечером возвращаюсь, а он все еще страдает:
- Как ужасно это наше одиночество! Если б не ты, так хоть удавись. - Уходит в ванную, потом входит на кухню: - Ну что, идти с ними на контакт?
- Не ходи, - улыбнулась, что б взбодрить: - Оставайся в своей одинокой башне.
И завариваю ему успокаивающий чай. Но поможет ли?
Перестройка. Ничего-то из нее не получится, пока будут живы обкомы-райкомы, пока не будет многопартийности, пока не будет хозрасчета на предприятиях, крестьяне не станут хозяевами земли. А гласность... В центральных газетах она с каждым днём «гласнее и гласнее», а у нас… А-у, долгожданная! Где ты загулялась?
После напечатания статьи о художниках, звонят Платону читатели по несколько раз в день, и он ведёт с ними беседы. Вижу, это ему льстит. А меж тем секретарь по идеологии Обкома партии вызывал к себе
