компетентен. Недавно позвонили оттуда Поцелуйкину и сказали, что хотели бы просматривать все сюжеты для передачи «День животновода» до выхода их в эфир.
- Ну и что в этом такого? – смотрит на меня Корнев.
А я только руками разведу: вот, мол, видите?
Потом выступал философ и, косясь на меня, говорил, что ему было очень интересно на этом занятии, что услышал кое-что впервые, а представитель Обкома стал опровергать то, что я говорила и, глядя мне в глаза, добавил:
- В Обкоме не все такие некомпетентные, как вы думаете.
На что я тихо спросил:
- Тогда почему у нас магазины полупустые?
Но он ничего не ответил.
А ночью опять все крутилось в голове: «А что если «рецидив прошлого» вспыхнет? Ведь загремим мы с мужем куда надо». И было страшно не столько за себя, сколько за детей.
И все же происходит у нас в городе что-то «впервые», - сегодня, в честь тысячелетия крещения Руси, у Свенского Монастыря* - праздник, который проводят не православные христиане, а баптисты. Ну что ж, тем более любопытно.
От монастыря спускаемся к Десне. Вдруг пошел веселый, обильный дождь и по асфальтированным дорожкам потоком ринулась вода. Мы с дочкой семеним под зонтиком, подхватив подолы длинных юбок, рядом широко вышагивает Платон.
Но дождь перестал так же неожиданно, как и начался и, наконец-то, - берег реки.
В дальнем уголке луга, у самой Десны, мозаика из пестрых зонтов, сценка с плакатом: «Велик Бог. Все им создано, все им стоит». В стороне, возле серых ширм, стайка юношей и девушек в белых длинных рубахах. Спрашиваю у Платона:
- Что это они?..
Удыбается:
- Может, ангелов будут изображать.
Нет, оказалось, что их будут крестить. Речи, песнопения, чтения стихов… И всё это длинно, скучно, не затрагивает душу. За спиной верующих торгует буфет, снуют пацаны, лижут мороженое. Недалеко от нас армяне запалили покрышку, чтобы согреться, и вонь от горящей резины понесло на нас. Да и от мокрой травы, сырой одежды, обуви, тяжелой, грязной воды реки вдруг становится не по себе.
Но вот начинает играть духовой оркестрик в маршевом ритме вроде бы знакомую мелодию, под которую просятся слова: «Впе-еред, впе-еред, на-арод тру-до-вой…» и «ангелов» ведут на берег, пресвитер спускается в серую холодную воду и начинает по очереди окунать в нее головы посвящаемых... А они улыбаются. А они не замечают ни холодной воды, ветра. Счастливцы! Смотрю на них и завидую. Ведь для нас этот праздник только спектакль, а для них... Но когда мы поднялись к Свенскому монастырю и с высокого обрыва вдруг развернулась прекрасная панорама задеснянских далей, то затрепетала и моя душа.
После обеда прочитала в «Новом мире» мемуары Гнедина, работника посольства двадцатых годов. Пишет, как пытали и допрашивали его на Лубянке, в Лефортово, в Сухаревских тюрьмах. Чудовищно, дико. Вечером по телевизору смотрели воспоминания академика Дмитрия Лихачёва* о Соловках, где из монастыря большевики устроили концлагерь для политических заключенных с пытками и расстрелами.
И от всего этого ночью – сон: какие-то мафиози вламываются к нам в квартиру, мужик в рваной фуфайке с ружьем в руках уже вскидывает его, а я смотрю ему в глаза и вдруг понимаю: пришли нас убивать. И просыпаюсь… «Дефицит положительных эмоций», как теперь часто слышим.
Платон - член СОИ, Совета общественных инициатив города. И собираются они... человек сорок, в выставочном зале, ведут разговоры об экологии, - о другом не позволяют соглядатаи нашей «руководящей и направляющей». Но под праздник переворота семнадцатого года обсуждали: с какими лозунгами идти на демонстрацию?
И решили: «За чистый воздух и чистую совесть!», «НЕТ строительству фосфористого завода», «Отстоим здоровье наших детей!».
Седьмого было холодно, по тротуару вьюжил снежок, и мы на площадь не пошли, а Платон ходил и рассказывал:
- Вначале нас было немного, но по дороге всё присоединялись люди, - светился от радости: – Ведь наши лозунги на фоне привычных «Выполним и перевыполним!..», «Достойно встретим!..» сразу бросались в глаза. Да еще впереди шла девочка в противогазе и с куклой, так что смотрели на нас, разинув рты! К трибунам нас было уже человек семьсот, - смеется: - а когда прошли мимо трибун, то подошел какой-то мужик и сказал: «Молодцы! Молодцы, что не побоялись»!
Так что разговоров теперь в городе о колонне «зеленых»! И к нам на телевидение весь день звонили, - ожидали, что покажем это, но гэбисты моему начальству не разрешили.
А в коммунистическом «Рабочем» большинство сотрудников осуждают Платона за участие в СОИ, и секретарь райкома партии Дордиева кому-то бросила:
- Надеюсь, вы не запачкались участием в колонне «зеленых»?
Вот так... Даже «зеленым» нельзя быть в нашем красном… соцлагере.
Снимаю в Навле* заказной фильм на овощесушильной фабрике.
Двор не заасфальтирован, механизация примитивнейшая, в суповом цехе даже днем по полу носятся тараканы, а в столовой по трубе и мышь юркала туда-сюда, когда писали синхрон. После съемок директор угощал нас: две бутылки водки, копченый хек, плавленые сырки и пачка печенья. Выпив и разговорившись, осветитель с оператором все нападали на Горбачева, - «Не стало дисциплины, порядка в стране!» - а я помалкивала - уж очень устала! – но после глотка водки все же ожила:
- Ну о каком порядке вы говорите в нашей стране рабов!
Директор бросил на меня удивленный взгляд, а я понеслась дальше: о крепостном праве крестьян до революции и еще худшем - сейчас; о том, что в годы социализма в простых людях была задавлена самостоятельность, проявление инициативы; что надо благодарить Горбачева хотя бы за то, что первым заговорил о раскрепощении... Директор вначале слушал меня вроде бы и без эмоций, но потом на лице его вспыхнуло удивление, он согласно закивал головой, а когда и еще выпили, то начал рассказывать о себе. Слушала его, не перебивала, - видела, что хочет выговориться, - и только, когда он вдруг замолчал, сказала то, что висело на языке:
- Знаете, Георгий Алексеевич, как я отношусь к таким, как вы? – Посмотрел на меня с любопытством. - Жаль вас. Всю-то жизнь вы были задавлены обкомами-райкомами-горкомами, инструкторами-указами, а вот в свободном обществе из вас, может быть, получился бы преуспевающий предприниматель.
Поднял голову, посмотрел в глаза:
- В общем-то, вы правы. Всю жизнь единственной радостью было после дня выкручиваний, выверчиваний трахнуть водки и забыться.
Но уже, собираясь уезжать, идем по коридору:
- Вот вы говорили очень умно, правильно. Мне и не приходилось такого слышать...
Спускаемся по лестнице, он приостанавливается, заглядывает в глаза:
- Еще бы с вами поговорить, побеседовать…
Но я уже сажусь в машину, машу рукой и в последний раз вижу его разгоряченное лицо.
А ночью... Ночью всё прокручивала увиденное, услышанное и навязчиво металось: «А директор-то, наверное, специально подталкивал меня к таким разговорам, чтобы потом донести куда надо». А утром и Платон добавил:
- Видел сон. Будто ты вся - в черных пятнах... вроде как в саже.
Пошутила:
- Это меня перед гэбистами директор вчерашний чернит.
- Может, и чернит...
Господи, за что? За что в наших душах это липкое, грязное подозрение к каждому, кто хоть чуть-чуть приоткрыл душу? Неужели с этим и умрем?
Сижу с моим любимым телеоператором Сашей Федоровым в холле и читаю ему отрывок из статьи Нуйкина* в «Новом мире»: «Пора бы наших «благодетелей» поткать носом, как поганых кошек, в дерьмо: прошло уже семьдесят лет после революции, а они еще элементарно не накормили народ. На полках сейчас в основном полу гнилая картошка да минтай в банках».
- И самое обидное, - вдруг слышу: - что мы все свои способности тратим на их брехню, заворачивая её в красивые фантики и выдавая зрителям.
Ох, как же он прав!
В выставочном зале - обсуждение выставки «Одиннадцати». Наро-оду, как никогда! И выступает Пензеев, скульптор... неопрятный, лохматый:
- Не надо этих молодых художников хвалить. Какие они молодые? – И хихивает: - В таком возрасте уже кончать надо.
- Да-а, и впрямь! - вспыхивает Платон: - В таком возрасте Вы и кончили.
Знаю, о чем он. Только и ляпает Пензеев бюсты Ленина* «поточно». И тут же мой неуёмный журналист выходит и говорит, что многие из участников выставки уже настоящие художники и что если бы влились в ряды их Союза, то значительно обновили бы его. А в конце добавляет:
- Художник Меньковский только что благодарил отдел культуры. А благодарить его не надо, потому что молодые слишком долго пробивали эту выставку, даже пришлось писать отчаянное письмо в ЦК.
Потом еще были выступления, а в конце снова вышел Пензеев:
- Вот я сейчас иду сюда, а из двери выходит девочка. Спрашиваю ее: ну как?.. А она махнула рукой и пошла. Значит, не понравилось ей выставка. Ребенок... душа чистая, ей и надо верить. Да и мне не нравится. Разве это портреты?
Смотрю на Тамару, директора выставочного зала: она судорожно листает книгу отзывов. Неужели это выступление штампующего бюсты Ленина завершит обсуждение? И выхожу, говорю, что выставка хороша хотя бы тем, что на ней кроме соцреализма представлены и другие стили живописи, что такого еще в нашем городе не бывало, а потому она - явление в его жизни. Говорю и о том, что, плохо, мол, когда на обсуждении нет «старших братьев-художников и в конце спрашиваю:
- Это что, их зловещее предупреждение?
И тогда поднимается художник Златоградский… красивый, похожий на Христа, и говорит:
- Может быть, представленные здесь живописцы во многом и подражают кому-то, но это естественно, это пройдет.
Ну что ж, надеюсь, что так извинился за «маститых» членов Союза, которые побоялись прийти на открытие выставки взбунтовавшихся молодых «собратьев по перу».
Ездил Платон к Дому культуры железнодорожников на учредительное собрание объединения «Народный фронт» и рассказывал: собралось человек тридцать, стояли группками, чего-то ждали. Потом подъехал на такси мужчина, вышел, к нему подошли трое и увели в ДК, а к остальным вышла местная писательница Гончарова и пригласила вожаков к директору, у которого уже сидели те трое и расспрашивали приехавшего. Как выяснилось, он - член Московского «Народного фронта», а приехал сюда для того, чтобы и здесь создать такой же. Поговорили с ним и СОИвцы, так что уже второй день мой муж-борец ходит радостный - давно таким не видела! - и все повторяет:
- Пробуждается народ, пробуждается!
В «Литературной газете», в статье Золотусского* о Гоголе*, прочитала: «Лучшее, что есть в жизни, так это - пир во время чумы. И террор». И это написал литературный критик прошлого века Виссарион Белинский*, статьями которого мы с братом зачитывались в шестидесятых годах. А в
ибо газет не читаю, по ТВ смотрю только путешествия, "Культуру" и новости по Евроньюс, России (чтобы сопоставить). Для всего остального у меня не хватает ни времени, ни желания. 
Всё, что интересут, нахожу там, соотносясь со своими понятиями о прожитом и наблюдениями теперешними. Не могу предположить, является ли Интрнет авторитетом для него? Всю жизнь настораживает, когда кто-то говорит "за народ".
, а поднимать, но так ведь опять - проклятущая реклама-масло на хлеб! Устоять трудно. 
А впрочем, писала и тех, кто когда-то был рядом («Филипок», к примеру).
Такие знаковые места.