В магазинах даже носки исчезли. Ввели талоны на сахар, на стиральные порошки. А меж тем скоро выборы народных депутатов СССР и на заборах, зданиях появились плакаты или что-то вроде листовок: «Возродим полновластие советов!», «Велихов*, Ельцин*, Сахаров* = Перестройка», «Нищенская зарплата у нас, все остальное - у бюрократов», «Землю тем, кто на ней живет!», «Мы - за полную гласность, за полную свободу!», «Тарасов* - против бюрократов!».
Стою на остановке, читаю всё это и вдруг стоящий впереди полный пожилой мужчина оборачивается ко мне, кивает на плакат и говорит:
- Вот за кого надо голосовать. Молодец Тарасов!
Ему поддакивает женщина, старик, но… Но когда возвращаюсь с работы, то листовок этих уже нет и остался только портрет Тарасова с глазами, выжженными сигаретой.
Муж приходит и с порога бросает:
- Поздравь. Уже не работаю в «Рабочем». - И рассказывает: - Стал на летучке настаивать на публикации своего открытого письма в защиту СОИ* к этому прохвосту Илларионову, а главный редактор Кузнецов и сказал: «Вот теперь ты и показал свое нутро». Ну, я и ответил, что не скрывал его и что никогда не был рабом по сравнению с ними. Ну, он и предложил коллегии проголосовать за мое увольнение. И проголосовали.
Посоветовала написать об этом в Москву, в «Известия», а он:
- Что толку?
- Тогда подавай в суд.
- А-а, и судьи такие ж, - махнул рукой.
Прав, конечно. Но надо же как-то… что-то делать!
Небольшой выставочный зальчик. Очередное собрание СОИ. Председательствует Мудровский и говорит о том, как их обращение против строительства нового корпуса фосфоритного завода и атомной станции ходит и ходит по инстанциям. После него врач скорой помощи Шубников рассказывает об экологическом съезде в Москве (для его туда поездки СОИвцы собирали деньги) и говорит, как делегаты ночами не спали и все спорили, как бурлил съезд, и кто-то предлагал назвать их движение «Партией зеленых». Участвовал он и в составлении обращения съезда, в котором подчеркивалась трагичность экологической обстановки в стране, звучал призыв сделать движение альтернативным Партии, но это обращение даже и зачитывать не разрешили, - альтернативы Партии быть не может. Возмущались съехавшиеся в Москве и тем, что народный фронт Латвии имеет свою газету, а русский нет, и президиум советовал подобным движениям «лепиться к местным изданиям». (Советовать-то можно, но как прилепишься к нашему коммунистическому «Рабочему?) А после выступления Шубникова, Саша Белашов вдруг предложил: те, кто «за» партию КПСС, после перерыва пусть не заходят в зал, и после этого вошли только треть собравшихся. Тогда Саша пошел дальше:
- Давайте проголосуем, кто за, а кто против КПСС!
Но Мудровский, как председатель, вроде бы и не услышал его. Потом вышел парень с какого-то завода:
- Предоставило нам местное телевидение трибуну, а Белашов все испортил. - Разгорячился, покраснел: – Зачем выставлял требования о передачи обкомовской больницы городу? Да и вообще был некорректен к Партии!
Но Саша спокойненько обратился к нему:
- Почему же Вы, когда мы вышли из студии, сказали мне, что я - молодец и даже руку пожали, а сейчас говорите совсем другое? Значит, я имею все основания обвинить Вас в лицемерии.
Подхватилась какая-то женщина:
- Да, Белашов не сдержан, резок! Так нельзя. Он и против Горбачёва* не раз высказывался!
Встала и я:
- Я, режиссер телевидения, вела эту передачу, потом была на летучке, где обсуждалось выступление Белашова, и наша администрация меньше испугалась его слов насчет больницы, чем те, кто сейчас его обвиняют.
Все зашумели, заспорили, а когда я добавила, что наш председатель Комитета жаловался, что ему на другой день всё звонили и звонили телезрители с вопросами: что такая за СОИ и когда, где собирается, то все засмеялись, зааплодировали.
Еще утром не были уверены, что митинг разрешат, но все же поехали, а в парке народу!.. И на всю катушку гремят два усилителя, - транслируют радио «Маяк», - поэтому Мудровский, напрягая голос, со сцены кричит:
- Директор парка пригрозил радисту: если выключит радио, то его уволят.
Люди возмущаются, какой-то мужчина... как потом оказалось, доверенное лицо Тарасова, вскакивает на сцену и надрывно кричит:
- Местные органы игнорируют народного кандидата Артема Тарасова! Ему ни отвели не только зала для выступления, но даже микрофона не дают!
И предлагает всем пойти к Обкому партии, чтобы заявить протест. Люди поднимаются с лавок… но тут радио вдруг замолкает, - выключили! - а на сцену выходит предприниматель Тарасов, тот самый, плакат которого висел на заборе:
- Ничего, что нет микрофона, я не боюсь сорвать голос.
И начинает говорить: да, экономика страны на грани катастрофы; народ замордован и заморен; медицина удручающая, экология тоже:
- Так что не новые законы надо писать... их у нас аж семнадцать томов!.. а издать один, перед которым все будут равны, в том числе и те, кто руководит страной.
На Тарасове серая курточка, темные брюки, голубая рубашка и говорит он громко, словно и впрямь не боится сорвать голос:
- У нас три слоя в обществе: верхушка, самый тонкий, уже живущий при коммунизме и которому на всех наплевать, средний - бюрократия и нижний - это все мы. Так вот раньше средний слой чувствовал себя уверенно и спокойно, а сейчас его стали беспокоить прострелы из нижнего, вплоть до верхнего, поэтому бюрократия консолидируется и переходит в наступление.
Ему лет тридцать пять, черная прядь волос все вздувается ветром и смотрится восклицательным знаком.
- Если не победит демократия во всех сферах, - кричит надрывно: - то от нас все дальше начнут отходить другие страны. - Слушают его, затаив дыхание! - Поэтому необходимо нам всем объединяться и бороться.
Аплодируют. А он уже говорит о том, что в Москве депутаты, избранные неформально, собираются по субботам, чтобы вырабатывать свои позиции; о том, что после его выступления во «Взгляде»*, передаче было запрещено выходить в прямом эфире.
А после него местный юрист Малашенко зачитывает письмо в центральные газеты: собрание, количеством в триста семьдесят человек, поддержало кандидатуру Тарасова в народные депутаты Союза. Потом спрашивает:
- Может, кто против? .
Никого. И тогда зачитывает письмо и к местным властям, чтобы те разрешили собираться СОИвцам в парке два раза в неделю.
Завтра в театре - собрание общественности по выдвижению местного журналиста Пырхова кандидатом в депутаты от СОИ. Отпечатала я на пишущей машинке пятьдесят объявлений, и вечером с сыном разносили их по подъездам, опуская в почтовые ящики.
А сегодня я, Платон, жена брата Натали, работающая в газете завода, подходим к театру, - в шесть там будет собрание, - а возле него уже «моя милиция меня бережет», как писал когда-то поэт Маяковский*. У Центрального универмага стоят СОИвцы с плакатами, приглашающими участвовать в выдвижении Пырхова, а к нам подходит женщина, обращается к Наташе:
- Почему меняют место собрания?
Она-то утром объявила по заводскому радио, что собрание будет в Бежичах (как начальство разрешило), но после обеда из Райисполкома ей позвонил из Обкома Патринов и сказал, что собрание, мол, перенесли в драмтеатр. А вот и он идёт в рыжем расстегнутом пальто, размахивает руками, подходит к группке начальников, выхватывает листок из папки, показывает им, потом подходит и к Наташе, сует и ей такой же, а она, не глядя в него, спрашивает:
- Чего ж это вы? Утром одно говорите, после обеда другое...
А он, подсовывая листки и нам, возмущается:
- Ведь не разрешали мы собрания здесь, не разрешали!
И, не дожидаясь ответа, снова убегает к группе начальников.
А уже без десяти шесть, надо заходить. Зал еще полупустой, но ровно в шесть... удивительная точность!.. на сцену поднимается поджарый старичок, начинает что-то говорить.
- Подождем еще! – выкрикивают из зала.
- Чего ждать? – топчется он у стола.
Но все же уходит, а минут через пять снова появляется, говорит, что собралось всего около ста пятидесяти человек, а, чтобы иметь право выдвигать кандидата, нужно пятьсот, так что собрание не полномочно.
- А кто вы такой? - спрашивает его Платон.
Тот стреляет глазами:
- Я председатель домоуправления.
- Ну, тогда не имеете права запрещать, - горячится Платон и предлагает ему уйти со сцены.
Но тот не уходит, кричит:
- Я по поручению! Я из Горисполкома!
И начинается перепалка между залом и этим старичком. Но Платон уже предлагает избрать председательствующего и секретаря. Зал одобрительно шумит, на сцене уже стоит юрист-соивец Малашенко, вот и избирают их с Платоном. Но тут выскакивает из-за кулис директор театра:
- Кто за аренду зала будет платить?
Люди загудели, а Платон спрашивает его:
- А вы дотацию от государства получаете?
- Пятнадцать тысяч...
- Деньги-то эти народные, - почти кричит Платон: - Вот часть из них и пожертвуйте на собрание общественности.
А люди уже идут к сцене, требуют слова. Платон вызывает секретаря Горкома Сергееву, просит объяснить, почему поменяли место собрания? Та что-то пытается ответить, но ее слова невнятны, путаны, шум нарастает. А с трибуны уже выступает какой-то мужчина в очках, возмущается, что весь день пытался узнать о месте собрания в Обкоме, но ему отвечали, что собрания вообще не будет. Его сменяет женщина и сразу начинает жаловаться, что жить в триста одиннадцатом квартале очень трудно, вода и воздух отравлены заводом, поэтому они не доверяют космонавту Николаеву, а хотят избрать местного кандидата Пырхова. За ней на сцену хромает старик в калошах:
- Нет демократии! – возмущается: – Предложенные Обкомом депутаты продажные и не будут думать о народе!
И говорит долго, как все старики, уже и кричат ему из зала.
- Конкретнее, дед, по делу!
Он же из-за выкриков сбивается, уходит, но ему вослед аплодируют.
Теперь говорит парень, что Илларионов оклеветал в газете СОИ, а на самом деле они… теперь он видит это!.. интеллигентные, бескорыстные люди. После него выходит экономист с автозавода кричит:
- Надо составить обращение и собрать подписи всех присутствующих для того, чтобы потом еще раз....
- Вот и пишите, собирайте, - бросает ему Платон.
А на трибуне уже преподаватель института возмущается СОИвцами, но зал освистывает его. Снова поднимается тот экономист и пытается что-то предложить, а Платон: .
- Ну так садитесь… Садитесь и пишите,
И тот усаживается прямо на сцене, начинает что-то писать.
А зал всё больше электризуется, уже говорят с мест, лезут на сцену подписываться под тем обращением, которое пишет экономист и возле него уже очередь. Но тут снова выходит старикан, который пытался закрыть собрание, хочет что-то сказать, но его никто не слушает, и он зло, беспомощно стреляет глазами, а к Платону опять подходит директор театра:
- Уборщицы работали, прибирали... чем я теперь платить им буду?
А люди уже спорят меж собой, кричат и никто не хочет уходить.
Да, не удалось в этот раз СОИвцам выдвинуть в кандидаты
