Учитель пения

театральную постановку, после возвращения из театра. А  мать  всё вразумляла и наставляла отца, как не смышлёного  подростка, мол, понимаешь, ну и понимай, и помалкивай, как все другие, хитренькие.  Говорила, очень хотела внушить отцу, о том, какие все умные и хитрые в отличие от него,  понимают, что надо помалкивать, она  просто, умоляла отца, чтобы он ничего  не смел, говорить про них вслух. Напоминала ему – не то эти «лучшие» люди расправятся с тобой, похлеще той войны, у них всё схвачено – милиция, прокуратура, тревожилась за него мать тогда.  Эта жизнь, со всеми её столь характерными эпизодами, была некой иллюстрацией того, что основная масса и не думала выдавливать из себя раба, как рекомендовал это делать известный классик. Считала более привычным и приемлемым для  себя согбенно пресмыкаться. А партийное жульё успешно этим пользовалось. Так было везде по стране – повсеместно вырождалась социалистическая законность (её повсеместно коррупционеры уничтожали), в противном случае, не было бы 1991 года, реванша тёмных сил, злобно гнетущих теперь. Услышанное в ту раннюю пору от родителей, было абсолютно не совместимо со всеми словами и клятвами верности делу Ленина, делу трудящихся, произносимых докладчиками на торжественных школьных линейках. Из чего, совсем скоро стало понятно – никакого социализма и коммунизма не будет, а все эти праздничные торжества на школьных линейках это всего лишь чудовищная ложь, за которой скрывались те самые «лучшие» люди – лжекоммунисты – могильщики социализма и СССР. Думалось, только – а все другие понимают это?

          В этот, столь памятный день,  появление отца в школе было каким-то исключением. Видимо мать по какой-то причине, всё же, не могла пойти. Теперь уже не помнится по какой. И  была вынуждена поэтому, туда отправить отца. По собственной инициативе, без её ведения и согласия, он вряд ли мог пойти. Без какого-то напоминания со стороны матери, он к школе не имел ни малейшего интереса.  В  тот столь  памятный день, вызывали родителей не по моей вине, за мной тогда ничего не было. Не было нарушений дисциплины и с успеваемостью у меня было всё в порядке. Что-то там  было у моего младшего брата Борьки, он учился тогда во втором классе.  И отец, появившись тогда в школе, искал, заглядывая в классы, учительскую, чтобы найти там его учительницу, и выяснять, что он там натворил. Найти сразу учительскую, он конечно, не мог. Он ничего там не знал, из-за крайне редкого посещения школы. И пока искал, блуждая по коридору школы, его внимание привлекло громкое пение в одном из классов школы. Это был тогда наш класс, где проходил урок пения. Где своим мощным голосом Владимир Иванович пел, разучиваемую нами военную песню  со словами «…эх дорожка, фронтовая, не страшна нам бомбёжка любая, а помирать нам рановато есть у нас ещё дома дела…», и «…эх дороги, пыль да туман, холода тревоги, да степной бурьян…». Эту песню, я часто слышал, как мой отец, чем либо, занимаясь, не громко напевал её.  Все эти бомбёжки, свист пуль, холода и тревоги были очень близки и знакомы ему, – ведь они, это его юность и молодость, так же, как и многих других его ровесников оставшихся в живых на той войне.

                  Возможно, или даже наверняка Владимир Иванович был участником Отечественной войны, он был примерно тех же лет, что и мой отец. Отцу тогда было сорок, или сорок один год. И,  поэтому, мощный, необычайно громкий голос Владимира Ивановича, раздающийся по всему коридору школы, и обожаемая отцом фронтовая песня, привлекли его внимание, и толкнули его на то, чтобы заглянуть в это помещение, оказавшееся нашим классом. Конечно, ему показалось чудным и непонятным, чего это вдруг, здесь в школе звучит военная песня. И какое-то там стеснение, его не могло остановить, потому, что его у него не было, оно было им утрачено, там на войне. Если бы звучала, какая-нибудь другая песня, детская например, отец наверняка, не счёл бы нужным заглядывать к нам в класс. Это не вызвало бы у него никакого  любопытства. Отец, конечно, не знал, что я здесь, в этой классной комнате.

И, открывается дверь в нашем классе, и в неё заглядывает мой отец. Увидев отца, я был смущён и удивлён, подумав, зачем он сюда. Обычно мать по всякой надобности, сама приходила в школу, отстранив его, по известным причинам от этой обязанности, а сегодня и сейчас почему-то он. Звучание этой песни продолжалось. Он как-то неспешно, долгим взглядом, оглядел класс, взглядом нашёл и меня, саркастически улыбаясь, как-то удивлённо, сверху вниз оглядел и Владимира Ивановича. Его, наверное, удивил, ещё и военный покрой костюма Владимира Ивановича. Это ведь не какое-то Суворовское детское военное училище, где учителя и преподаватели в военной форме, а обыкновенная общеобразовательная школа.

        Всё армейское отцу нравилось, привык, наверное, за годы, около восьми лет, проведённые в армии. Полные, три года войны, с июня 1942 года (тогда, ему ещё, не исполнилось и восемнадцати), и  четыре с половиной года  после войны в армии. В середине мая 1945 года, когда война уже окончилась, по приказу из Москвы, личный состав их полка, находящийся к тому времени в окрестностях поверженного Берлина, спешно погрузили по вагонам, и воинским эшелоном  отправили в Прибалтику – Эстонию на ликвидацию незаконных вооружённых формирований на её территории.  –  Вышибали  «лесных братьев» из лесов и хуторов. Большинство из них это были остатки воинских подразделений Эстонской дивизии СС, уцелевших в ходе фронтовых операций проведённых Советской Армией в годы войны, не захотевших или не успевших уйти с отступавшими войсками Вермахта на Запад, и  оказывавшими тогда активное вооружённое сопротивление установлению Советской власти в этой республике, уже после окончания войны. Часто по тревоге, особенно в первые, послевоенные годы, выдвигались в леса или хутора на облавы и уничтожение отдельных раздробленных вооружённых формирований этих самых «лесных братьев». Конечно, на протяжении этих первых послевоенных лет, обманом и насилием (угрозой расправы с ними или их родными) они пополняли свои ряды новыми людьми, мирно проживавшими в республике.

    Теперь же, по истечении стольких десятилетий, технологи лжи и обмана,  вдохновлённые своими учителями, советниками и инструкторами «миролюбивого» Запада, решили, что пришла пора реанимировать фашизм, для этого они  извращают историю. На Западе решили, что с помощью идеологов-пропагандистов, извращающих историю, необходимо подать обществу бывших карателей, в новой ипостаси – в ипостаси борцов за свободу. Поэтому  теперь, уже в  новом  прочтении истории, во избежание идеологического подрыва своей власти – для ещё большего её укрепления в Прибалтийских странах, карателей этой дивизии (истреблявших большей частью гражданское население и военнопленных Советской Армии) подают совсем в другом облике, их уже не причисляют  к карателям.  Идеологи-пропагандисты рекомендуют и настаивают считать их борцами за свободу.  Таким образом, успешно превращая историю в  идеологию, для того чтобы затуманить этой ложью сознание последующих поколений. Теперь, благодаря этой пропаганде, этим (фашистским) духом пропитано сознание большинства населения прибалтийских республик – теперь стран. Похоже, что в недалёком будущем, хозяевам этой жизни вновь понадобятся батальоны, полки и дивизии карателей, для продвижения «Европейских ценностей» ещё дальше, на восток. А исторический опыт, он скорее помогает им действовать ещё более изощрённо. Что позволяет им теперь, с помощью идеологического извращения действительности, создавать ложную мировоззренческую  картину общественного устройства в сознании последующих поколений. 

    Офицерского звания мой  отец не имел, был сержантом и старшим сержантом. Он  был худым, немного ниже среднего роста. Владимир Иванович при росте более ста восьмидесяти сантиметров, был просто великан по сравнению с моим отцом. Владимир Иванович прекратив петь и играть на аккордеоне, когда увидел, что в открытую дверь заглядывает кто-то незнакомый, и он, обращаясь к отцу, спросил его – вам кого? Отец сказал, что никого, посмотрел  на меня, и с той же саркастической улыбкой, неспешно закрыл за собой дверь в класс. После короткой паузы, Владимир Иванович продолжил свой урок, разучивание фронтовой песни.

        Придя из школы, домой, сделав уроки, нагулявшись, уже к вечеру за ужином, отец, весело рассмеявшись, своим саркастическим смехом,  говорит мне – ну и жеребец там у вас, его бы в наш холодильник мясные туши грузить, или на базу зерно на транспортёр лопатой кидать. (Это, он имел в виду имевшийся в нашем посёлке холодильник и хлебную базу – зернохранилище). А  он песни детям поёт. И всё приговаривает – ну и жеребец. Таких жеребцов, как он, редко где ещё найдёшь. А сам всё хохочет. Я тогда совсем не понимал юмора отца, чего это ему так смешно. И вроде с какой-то обидой и твёрдостью в голосе, наверное, стараясь этим как-то переубедить его, говорю ему – это не жеребец, это Владимир Иванович, он наш учитель по пению. А отец не обращает внимания на то, что я говорю, всё хохочет и хохочет, остановиться не может и приговаривает – ну и жеребец. Я, конечно, не мог, и не смел, да мне и в голову не приходило тогда спросить у него, почему он, а не мать приходила в школу. Представляю, какое недоумение и ещё больший саркастический смех это вызвало бы у него. Отец не был слишком строгим к нам с братом, мать была многим более строга к нам.

        Мать, чтобы всех накормить, в стороне что-то готовила тогда у плиты. И серьёзно, с укором, всё смотрела на отца, видимо соображала, что больше ни при каких обстоятельствах не позволит ему приходить в школу. Матери очень не нравилось, более того, иногда её возмущало и раздражало, что отец так карикатурно видит явления этой жизни, что казалось ей недопустимо несерьёзным, но как-то повлиять или поправить его, обычно успеха не имели. На её замечания и всякую критику, он просто не обращал внимания, будто не слышал, или не было их вовсе. Она же в свою очередь больше видела жизнь без всякого оптимизма зыбкой, безнадёжно трагичной, где юмору и пародии просто не может быть места.

            Владимир Иванович работал в нашей школе не долго, может быть года полтора. Его вскоре сменил другой учитель пения Дмитрий Филиппович. Дирекция школы и совет учителей видимо решили, что хватит ежедневно слышать, необычайно громко, как набат звучащие на всю школу «… эх дорожка, фронтовая, не страшна нам бомбёжка любая, а помирать нам рановато…», или «а, в, дали пылает пламя, да пули свистят…». В каждом обучаемом классе в неделю раз был урок пения, а классов в школе много. Поэтому каждый день тот или иной класс разучивал, и  пел ту или иную фронтовую песню, вместе с сильным,  на всю школу звучащим, чуть не сотрясающим стены школы, до такой степени мощным голосом Владимира Ивановича. На совете учителей видимо, поднимали и обсуждали вопрос о том, что слишком высок накал патриотического  воспитания учащихся военной песней, и приняли решение, с одобрения Гороно, снизить градус накала патриотического воспитания учащихся школы. Решили, что довольно,