детскую комнату. Как кинул Василь взгляд на Страшилиных Антона и Петра, так и остолбенел от удивления. Они только начали работу, а уже одну стенку почти закидали раствором. Спросил тогда Василь у Семён Семёныча:
– И как это, Семён Семёныч, у парней так быстро всё выходит?
– Многолетний опыт. – Ответил Семён Семёныч.
– Да им всего-то по лет 15. – Продолжал удивляться Василь.
– Они со мной с детства работают. – Гордо заулыбался Семён Семёныч. – Я, видишь, совсем ничего не делаю, а только ими командую.
А когда ребятки уже ровняли набросанное, решил Василь подойти ближе, прильнуть к стене и проверить, на сколько же ровно всё выходит у них. Подошёл, прижался щекой к стене, прищурил один глаз, чтобы провести мнимую линию от края стены до края и тут его лицо побелело от ужаса. Головы. Живые человеческие головы шевелились под цементным раствором и корчили кошмарные гримасы, а Антон с Петром их старательно замазывали. Василь отвернулся в сторону и быстро смекнул, что ему показалось от усталости и недосыпа. Посмотрел двумя глазами – ничего. Снова прищурил один глаз – головы. Тут-то его тёмные волосы седина вмиг проредила. Присмотрелся Василь, а под ногами Петра красные ошмётки на потроха похожие, не иначе кровью залитые и всё это вперемешку с цементом Пётр на шпатель намазывает, а потом стены вровень по маякам выводит. Да так выводит, что прям по корявым и страдальческим лицам тех голов нещадно шпателем елозит да скребёт. Одни головы молятся и пощады просят, другие проклятьями сыплют, поминая Страшилиных, третьи матом кроют, на чём свет стоит, а четвёртые, молча, корчатся от лихих страданий, а ещё какие-то голоса, на детские уж больно похожие, маму с папой зовут и стонут, зовут и плачут. Посмотрел Василь на Антона с Петром, на Семён Семёныча и долгий взгляд кинул на Софийку в соседней комнате. Никто не слышит этих страданий и уж точно никто не видит эту адскую картину.
– Что-то ты взбледнул совсем, Василь. Не приболел ли ты часом, залётный? – Обратился к нему Семён Семёныч. – Может Владимиру Павловичу рапортовать? Антон с Петром тоже на Василя посмотрели, продолжая потроха с цементом на шпателя накладывать и по стенам эту жижу окровавленную размазывать. Ещё раз присмотрелся Василь под ноги Антону и увидел какую-то картонную коробочку изолентой да скотчем обмотанную и красные засохшие подтёки на ней алеют. Кинулся Василь к этой коробочке, оттолкнул Антона в сторону и заглянул сходу внутрь. А из коробочки на него покрасневший глаз человеческий страшно смотрит и не моргает. И глаз тот на голове человеческой, которая на боку лежит, а волосы на ней кровью испачканы и не шевелится, мёртвая не иначе. Шарахнулся Василь в сторону от семейки Страшилиных вместе с коробочкой, забежал в соседнюю комнату, дверь собою придавил и тяжко дышит, стоит дух переводит.
– Смотри, Софийка, смотри! – Крикнул он своей любимой, протягивая её коробочку мёртвую.
– Что там, Василёчек? – Не подозревая не ладного, подошла посмотреть Софийка. Глянула она в коробочку, глаза выпучила, и лицо её побелело от ужаса. Глаз страшный на неё из коробочки смотрит и не моргает. И глаз тот на голове человеческой, которая на боку лежит, а волосы на ней кровью испачканы и не шевелится, мёртвая не иначе.
– Ты тоже видишь это? – Спросил Василь. – А то я подумал уже, что умом тронулся.
– Какой кошмар, Василёчек! Боже милостивый!– Схватилась за голову Софийка. – Боже мой, Что это? Что это? Что это? – Повторяла Софийка, вся тряслась от страха и шаталась от головокружения, а потом, бесповоротно оторопев от увиденной бесовщины, попятилась назад, ощупывая позади себя воздух в поисках чего-то, на что можно было бы присесть и не упасть в обморок.
– Это Страшилиных коробочка из-под инструмента. Они человеческие головы нам в стены закладывают. Вон пошли из моего дома, пошли вон, черти рогатые! Чтобы я вас больше на пороге не видел, мать вашу! – Не своим голосом заорал через дверь Василь. – Софийка, срочно звони Николай Николаичу. Сообщи ему, что нашли мы, кто головы людям отнимает.
С той стороны в дверь сильно ударили, но не так просто сдвинуть богатырскую стать Василя с места. Даже не шелохнулся Василь, а продолжал крепко стоять, подпирая дверь, дабы демоны в людских обличьях его ненаглядной Софийки не тронули. Один был бы, уже б кинулся в схватку и давил бы гадов, что есть мочи, пока дух не испустят.
– Прочь из моего дома, нелюди, пока я собственными руками грех на душу не взял. – Громко крикнул Василь, чтобы злодеи Страшилины его слышали и поскорее убрались. – Софийка, ану-ка, где моё ружьё?
– Напрасно ты, Василь, затеял это. – Угрожающим тоном сказал с той стороны двери Семён Семёныч. – Ты тута человек новый, а мы здеся всю жизнь проживем и каждый на тутошней улице обязанный нам. Так кому, ты гадаешь, людишки поверит? Рекомендую помалкивать. С этими словами Страшилины перестали ломиться в комнату. Что-то хрюкнуло, чем-то стукнули, по полу затопали, а потом входной дверью хлопнули и ушли Страшилины из дома Василя и Софийки. А страшный глаз на голове мёртвой так и смотрел из коробочки, пока Василь не закрыл её и на пол в угол не бросил. Обнялись крепко-прекрепко Василь и Софийка, заплакала Софийка и сильно прижалась к груди Василя, всхлипывая и приговаривая:
– Что же делать-то теперь, Василёчек? Как быть? Знаем теперь мы тайну Страшилиных. Не дадут они теперь нам жизни спокойной.
– Ну, это ещё мы посмотрим, Софиичка. И не таких чертей угоманивали. Пусть только сунутся к нам. Ружьё у меня заряжено, топор, вон, наточен. Враз кишки выпущу. Патронов на всех хватит.
Попечалились, поохали Василь и Софийка и приготовился Василь к решительным действиям. Взял ружьё, патронов жменю, за ремень топор свой вставил и приказал Софийке, чтобы одной ей не оставаться, идти вместе с ним к Николай Николаичу, к Николаше одним словом. Вышли они за калитку, а через улицу им на встречу Марина и Марго с каменными лицами да с двумя букетами цветов и прямиком к дому Василя и Софийки шагают. В эту же минуту раздался рёв мотоциклетного двигателя, то Валерка сверху по улице катит. Глядь Василь вниз по улице, а по заборам, минуя двор за двором, Антон с Петром Страшилины точно коты скачут и искоса так на Василя поглядывают, что у него аж в горле комом стало, а Антон с Петром всё ближе к дому Василя и Софийки подбираются. Марина и Марго цветочки им под забор положили и уже что-то Софийке на ушко нашёптывают. Посмотрел Василь на свою ненаглядную и диву даётся, а Софийка-то сама не своя стоит – глаза мутные, взгляд чумной какой-то, а жесты и движения все словно у человека незрячего. Не выдержала нервная система красавицы такой психологической муки, подвинулась умом немножечко его Софийка. Валерка заглушил двигатель, подкатил мотоцикл к калитке и, не снимая шлема, уселся под забор, пьяный не иначе. Василь отставил ружьё в сторону и бросился к Софийке на выручку. Отогнал от неё Марину и Марго, те и потопали к своему дому, и давай Софийку за плечи трепать да пощёчины лепить, чтобы вернулась в себя любимая. А она смотрит на Василя глазами мутно-белесыми и дрожит всем телом, будто сама изнутри борется с напастью внезапной.
– Что ж это ты, Василь, не усмотрел своей жёнушки ненаглядной? – Спросил из-за спины Валерка пьяным голосом.
– Заткнись, Валерка, пьянь ты гнусная. Видишь, несчастье у нас. Проваливай от сюда, пока цел. – Грозно процедил сквозь зубы Василь.
– Не в тот дом вы заехали, Василь. – Добавил Валерка.
Василь нахмурился и хотел было вмазать этому недобайкеру с разворота да по мордам, чтобы кровью своей умылся. Только развернулся Василь для нанесения удара неистового, а Валерка уже в него из обреза целится. Шагнул Василь вперёд, чтобы обрез у пьянчуги из рук выхватить, но не успел немного Василь, как мгновенно без мизинца на левой кисти остался и с дыркой от дроби в ладони прям под безымянным пальцем. Сомкнул Василь от боли зубы, чтобы не закричать яростно, пальцы сжал, схватился за руку и смотрит, как кровь его землю этой проклятой улице поливает. Не сдержался тогда Василь, взревел, как медведь таёжный, рассвирепел не на шутку и зло в него вселилось. А Валерка, пользуясь моментом, пока Василь не очухался и не прибил его тут же под забором, в седло коня своего железного прыгнул и скрылся за поворотом с глаз долой. Оторвал Василь левый рукав своей рубахи, замотал им кровавую руку, затянул потуже, и хотел было к Софийке сунуться. Обернулся, а зазноба его из его же ружья в него целится. Упал Василь на бок аккурат за мгновение до выстрела, потом вскочил шустро, выхватил ружьё из рук Софийки и спросил сурово:
– Это за что ж ты меня так, милая?
Расплакалась Софийка, руками лицо закрыла, голову опустила, чтоб от стыда не сгореть перед лицом своего мужа единственного, а потом и говорит:
– Ты меня по щёчкам больно нашлёпал и глаза у тебя злые стали. Испугалась я, что зло в тебя вселилось. Убрал Василь её ладошки маленькие от лица любимого и видит, что Софийка прежняя стала. Что было то временное помешательство.
– То ж я от боли злился, любимая. А по щёчкам бил, чтоб в себя ты вернулась, а то сёстры-шептуньи эти заговорили тебя и весь дух из тебя вытянули. Тут неожиданно Владимир Павлович на Жигулях подъехал.
– Услыхал я стрельбу и подумал, что помощь медицинская тут понадобится. – Осведомился доктор.
– Владимир Павлович, дорогой, ты очень во время. Будь любезен, присмотри за Софийкой. – Попросил Василь. – Успокоительное ей нужно.
– Поедемте вместе в мой кабинет. Тебе, Василь, смотрю, тоже помощь нужна. Кровь ты теряешь. Небось Валерка, мерзавец, из обреза шмальнул? Говорил я ему, выброси эту штуку ржавую.
– Он самый. Пожалуйста, Владимир Павлович. – Ещё раз попросил Василь, вставляя в ствол ружья недостающий второй патрон, который мог бы стать палачом для Василя в руках Софийки.
– А ты куда это, друг мой, собрался? – Подозревая, что Василь затеял страшное, спросил Владимир Павлович. – Уж не замышляешь ли ты чего преступного, а, Василь?
– Есть у меня одно дело незаконченное. – Скрытно ответил Василь и зашагал вниз по улице, убивать Страшилиных надумал.
– Не делай этого, Василь. Ради всего святого, ради себя, ради жены твоей и детишек ваших, не делай этого, умалишённый. – Уговаривал его вслед Владимир Павлович. – Злобой зло не победить.
– Они столько людей изничтожили, Владимир Павлович! Вашу жену и дочку тоже они. Я это зло так не оставлю раз закона на них не найдется, – крикнул Василь, не оборачиваясь. Владимир Павлович умолк, только глаза его слезами наполнились, и этим без слов всё было сказано. Он понял, что Василя не остановить и на пути его лучше не стоять, раздавит любого в порыве праведного гнева. А где-то в глубине души справедливая натура Владимира Павловича, очерненная страстным желанием жестокого самосуда, не хотела останавливать тяжёлую, праведную, втаптывающую поступь богатырскую, чьим орудием быть сам Василь вызвался. И горе семье Страшилиных, и пусть они будут прокляты за деяния свои скорбные, что вынудили человека правильного да хорошего впустить в себя зло злющее и ему же сподобиться ради отмщения. Так часто бывает, когда зло выдает себя за благие намерения, вселяясь идеями в
