самое простое, - Петрович, подумал, подумал и затем монотонно и мелодично пропел:
- Буря мглою небо кроет
Во имя отца и сына, и святого духа
Вихри снежные крутя,
Отче наш иже еси на небеси,
То как зверь она завоет,
Иль Аллаха аль Аллах,
То смеётся, как дитя
Господи помилуй, господи помилуй, господи помилуй
Помолчали. Было тихо, только потрескивали дрова в печи и мерцали лампочки на прялке. Мелодия и образы как будто подвисли в комнате и тихо покачивались, сплетаясь и поблёскивая спиралями, как дождик на новогодней ёлке, плотно, но не душно. В это время в дверь негромко постучали. Потом открылась дверь и осторожно зашла власть.
Участковый, Спиридон Иванович, вошёл в дом, козырнул, а потом по-индуски сложил на груди ладони и сделал полупоклон, глядя прямо Петровичу в глаза. И лишь затем спросил:
- Разрешите войти?
- Да ведь вошёл уже, - ответил Иона, и кивком спросил у Василия, - можно?
- Нужно, - весело ответил хозяин и громко, как восклицательный знак, поставил на стол еще один лафитничек с ножкой.
Спиридон Иванович был самым старым лейтенантом во всём районе. Был он и старшим лейтенантом несколько раз, и даже подбирался к капитанству, но неизменно скатывался обратно к двум звёздочкам, то за излишнее, когда не надо, рвение, то за полным, когда казалось надо бы, отсутствием такового. Жил и служил участковый неровно и холмисто, как и весь ужовский рельеф этого самого субъекта федерации. Бывало, встав не с той ноги поутру, решал он жить строго по Закону, шёл, выискивал по деревне и по лесу нарушения, тут же садился, где придётся и писал длинные протоколы. Потом приходил домой, читал всё написанное и понимал, что если так дальше работать то сажать и штрафовать надо всю деревню, в которой он родился и вырос. И тогда начинал он задумываться – а что же такое есть этот самый «Закон», которому он служит, в чём его суть, если на каждое неловкое движение односельчан приходится по две-три статьи уголовного и административного кодексов. Тогда садился он за стол, задумывался и, по привычке советского полярника Папанина, доставал свой табельный «Макаров» и начинал его методично разбирать и собирать. И когда он разбирал до винтика пистолет, главный символ власти, он видел, что разобранная на составные части власть никакого смысла и страха не представляет, и это – просто бессмысленные кусочки метала, отлитого и расточенного в разных бесполезных формах. Собранное же вместе оно было смертельным оружием и если нажать курок, он воспламенит капсюль, капсюль порох и пуля легко и мощно вылетит, и пробьёт лоб любому нарушителю Закона, коли он, Спиридон, того пожелает. А нарушителем может стать любой житель деревни Ужово, согласно написанным им протоколам. И больше всего боялся Спиридон Иванович, что может прийти время, когда другой символ власти, его погоны, сдавят его за горло и заставят стрелять по своим деревенским нарушителям. И думалось ему тогда, что, слава богу, не держатся у него на плечах тяжёлые звёзды, а две маленькие не так уж и давят.
Он вошёл в дом Пушкина в состоянии разобранного пистолета «Макарова» и нужно ему было сегодня мудрое ионово слово, взгляд и одобрение. Не нашёл он Петровича в сторожке, вспомнил про субботние посиделки у учителя и вот - явился.
Истинные же причины его появления мне неведомы, мой редкий и любимый читатель. Несмотря на то, что прямо сейчас сижу я и записываю всё происходящее в доме Василия, мне неподвластны ни персонажи, ни сюжет события. А сижу я слева от горящего камина и фиксирую всё, что происходит в доме учителя и даже не понимаю пока зачем они здесь все собрались, кто ещё придёт и что из этого выйдет. Да и выйдет ли? Терпение, мой друг, терпение и, бог даст, доживём, допишем, дочитаем до развязки, и что-то вместе поймём, узнаем и полюбим. Главное полюбить, остальное приложится.
Пока я тут отвлёкся трое мужчин подняли предновогодний тост, а дело было в конце декабря того года, и двое выпили водки, а Петрович чаю. Затем продолжили с Кружалями.
- А теперь смотри, - Петрович перевернул лист, снова нарисовал квадрат и разлиновал его уже на семь столбиков вдоль и поперёк, - вот семизначная Кружаль. И нот тоже семь.
Он записал по вертикали и диагонали все семь нот от «До» до «Си».
- На самом деле нот больше, но эти семь, включая тона и полутона наиболее доступны нашему человеческому уху. И они наиболее ярко выражают для нас гармонию мироздания. Они не могут, как и вселенная, существовать вне гармонии. И даже какофония, казалось бы противовес гармонии – это тоже гармония. Может быть и хаоса для нашего уха, но всё равно – Гармония. Поэзия, музыка – это все чистые ходы внутри Кружалей. И всё это в движении. Рождаются новые образы, сталкиваются и производят еще более новые и так до бесконечности. И поэзия, и музыка – всё это живая река внутри Кружалей. Река с берегами, но без истока и без дельты. И в нашем ДНК это всё есть, и это всё работает. В нашем теле триллионы кружалей, с нотами, словами, смыслами, движением. И льётся внутри и снаружи, везде, музыка и поэзия. Вы не думали, почему дети учат и читают стихи? И даже, не умея читать, легко запоминают их. Дети всё ещё живут в гармонии, в отличии от многих нас. Стихи и песни для детей понятны, они у них внутри. Почему Пушкин, не ты, Вася, извини, тот, Саша, взывал – «Пишите оды, господа, Как их писали в мощны годы… Как было в старь заведено»? Возможно, сам не понимая того, он просил жить в гармонии. «Пишите оды…» - это «живите с богом». Видишь, даже рифмуется. А что такое рифма? Это ритм. То есть рифма и ритм – это суть одно и тоже. И ритм – это не просто размер, метроном, хотя и это присутствует. Ритм и рифма – это образ движения.
- Но есть музыка со словами и есть без слов? В чём разница? – спросил наконец Василий.
- В большом смысле ни в чём. Это всё реки. Хотя чаще пишется музыка на слова, а не слова на музыку. Но люди потеряли один язык, вернее его растащили, тот самый праязык, на осколках которого мы сейчас говорим. Ты же учитель словесности. Вспоминай азы. Что такое пракрит?
- Ну это самый первый, так называемый праязык.
- А что такое праславянский язык?
- Ну это язык, от которого пошли древнеславянский и все остальные славянские языки.
- Нет. Праславянский язык это по сути и есть пракрит. И если Кружаль заполнить Рунами, то там появится ещё больше смыслов, ходов и движений.
- Почему?
- Потому, что в Рунах, в отличии от букв в алфавите, есть небесные смыслы и земные. Запомни это. Это важно. И ты, Спиридон, запомни. Здесь есть ответ и на твой вопрос.
- А я ничего не спрашивал ещё? – впервые вступил в беседу участковый.
- Так ведь спросишь, не зря же пришёл.
К этому времени Спиридон уже разобрал на запчасти свой пистолет и теперь «Макаров» лежал на столе в виде семи основных деталей, а участковый доставал из магазина патроны и ставил на стол вокруг рюмки, пулями вверх.
- Хорошо, спрошу – а где в ваших Кружалях Закон?
- Его там нет, - очень просто ответил Петрович.
- Как так нет? Всё есть, а Закона нет?
- Там есть Кон, а всё что за Коном, то есть вне, и есть ЗаКон.
- Не понял. Объясни.
- Хорошо. Раньше люди жили, а во многом и сейчас, слава богу, живут по Кону. Отсюда, кстати, слово «канонический». Жить по Кону - это жить согласно традициям и согласно Совести. Те, кто преступал Кон становились «преступниками» и их изгоняли из общины. И они становились «изгоями». У евреев это – гойи, то есть те, кого изгнали, из гойев. На Руси до Романовых не было тюрем. Преступников или казнили или изгоняли, но внутри общины не оставляли. Но люди всё чаще и чаще преступали за Кон и тогда для всех преступивших потребовались новые правила. Их придумали и назвали «Законом». То есть, для всех, кто начинал жить за Коном, начинал действовать Закон. А ведь подавляющему числу людей, особенно детям и старикам, Закон не нужен. Я не собираюсь идти убивать, грабить и насиловать. И Вася не собирается, и его ужики тоже, все поголовно. И ты не собираешься. Не собираешься же?
- Нет. Не собираюсь.
- Молодец. Хотя те, кто исповедует Закон, чаще всех его же и нарушают, потому что они тоже уже живут вне Кона и у них реальные ориентиры «хорошо» и «плохо» утеряны. Смещены понятия. У них если это и хорошо, но противозаконно – то это уже плохо. А если это и плохо, но законно – то тогда уже и хорошо. Ведь бред же. Бред?
- Да бред. Но получается, что Закон всё же необходим. Он дополняет Кон.
- А вот ни фига не дополняет. Он его полностью заменяет, вот в чём беда.
- В чём беда то?
- Ну, например, самое простое – мужик с мужиком живёт, это хорошо? Ну вот лично для тебя?
- Нет, лично для меня, нехорошо.
- Слава богу. Но ведь законно?
- Ну да, статью ведь убрали.
- Конечно убрали. А почему? А потому, что нам внушили, а мы поверили, что мы недоразвитые и нам нужно, кровь из носу, попасть в развитые. А в чём эта самая «развитость»? Жрать вкуснее и срать в тепле?! В чём ещё?! Чего нам, сукам, ещё не доставало?! Чего такого главного нам не доставало?! Свободы?! Какой такой свободы?! От чего свободы?! От совести?! Понимаешь ли ты, мент, что Закон и Совесть в момент истины по разные стороны баррикад?! И любой Закон – это всегда разрушение традиции! И чем больше законов, тем меньше традиций и меньше Совести! Вон в Москве, на нашем горбу сидят почти пол тыщи дармоедов, пишут Законы и убивают традиции! А ты вон с пистолетиком здесь ходишь и их охраняешь! Ты что думаешь, мы без тебя тут глотки друг другу перережем?! Ты на кого ствол свой каждый день мажешь?!
- Погоди, Петрович, не заводись, дорогой, - поднял правую руку над столом участковый, как бы останавливая уличное движение.
А и вправду, сильно порой начинал заводиться Петрович. И прятались тогда антенки, исчезал источник и начинал вещать уже сам Иона-лесник, от себя и от пережитого своим телом и мозгом. И та самая гармония, которую исповедовал Петрович, вдруг заменялась гневом, а порой и яростью. Живой человек, как ни крути. Учителя он может, где и нашёл, а вот до просветления так и не добрался. Хотя, если бы добрался, то уже бы и исчез, или из сторожки своей и по субботам не выходил, и мы бы этого разговора не услышали и самого события не узнали бы. Так что всё правильно пока. А там видно будет.
И Петрович замолчал, перестал заводиться и принялся набивать трубку. Спиридон прошептал про себя: «А может и перережете» и стал собирать «Макарова», а Василий сходил за дровами и подкормил печь. Потом встал под телевизор, растопырил руки в сторону стола, к леснику и участковому, и продекламировал, как бы подытожив:
«Но все в элегии ничтожно;
Пустая цель ее жалка;
Меж тем цель оды высока
И благородна...» Тут бы можно
Поспорить нам, но я молчу:
Два века ссорить не хочу.
В это время в школе Машенька украшала с ужиками ёлку. Что бы там ни наворотил Пётр I и кем бы он на самом деле не был, но за ёлку ему искреннее, от меня и всей детворы, - спасибо. Зачтётся ему от нас хоть это. Забавный мы народ, нескучный. То окно наружу рубим, то изнутри заколачиваем, чтобы чего не залезло, не дай бог. Какое, к чёрту, окно, когда у
