негласную обязанность три вещи - обед, который я готовила постоянно, включая все магазины, далее – дети и мой роман, как моя отдушина и лучший смысл. Саша… это было уже автоматически, между дел, наигранно и нет, ибо сил на любовь, ласку и прочее решительно не хватало. Уборка квартиры было дело пятнадцати минут (хотя иногда генералила весь день), стирка – всегда дожидалась своего часа. Вообще, очень непросто, невероятно сложно быть человеком одержимым, человеком, который ничего не может с собою поделать, который готов идти на крайнюю нищету, на самые изысканные неудобства ради своей цели.
Бог, Сам Бог питал меня устремлениями и поддерживал тем, что закрывал Маркову (так я называла Сашу частенько и почему-то мне это было удобно, нежели ласково называть Сашей) на все глаза, давая, однако, ему любовь ко мне, работу, в своей мере друзей, выпить, многочисленную родню, заботы, связанные с его матерью и сыном, к которым он ездил исправно, ибо любил гостить, любил везде себя проявлять и никогда в этом не имел ограничений с моей стороны.
Мы жили вместе, но каждый жил сам по себе, и это обоих устраивало, он был моим окружением, моей средой обитания, где было, если и не очень комфортно, то относительно не одиноко, и он, сам того не зная, работал на меня и мой труд, не принимая в этом особого участия, но своим зримым и незримым присутствием, как и мама, как и Лена, как и школа, как и соседи. Все работало на опыт, на настроение, на тонус… Воодушевленный отзывом, понимая, что из этого что-то можно извлечь, Саша стал еще более лоялен и доброжелателен, и мои засиживания за столом воспринимал нормально, без особых упреков, и даже приветствовал, но снисходительно и предвзято, делая на это в себе какую-то ставку, однако, молча, не мечтая и особо не вникая в суть моего так называемого творения, ибо умственный труд был для него делом не очень привлекательным. Он исходил из факта и не более. Надо было писать, пока я еще была в отпуске по уходу за ребенком. Шел 1990 год.
Начав вновь читать свое произведение после перерыва в несколько месяцев, пока роман был на рассмотрении, я вдруг была поражена, я, кажется, зачитывалась им, как если бы он был написан другим человеком. Только иногда мысль как бы спотыкалась о то, что не все было понятно с героиней.
Роман требовал пояснений, требовал уточнений, требовал себе еще места, образы под моим корректирующим пером наполнялись снова жизнью, начинали проявляться четче, проверяться в новых обстоятельствах, делать и другой выбор, склоняться и к другим предпочтениям, диалоги вели сами меня, требуя вновь дополнений, доказательств, аргументов. Я переписывала роман не в силах его сокращать, я освобождала в нем энергию для более насыщенной жизни, герои выходили за прежние пределы, учащали свои встречи и поездки, ситуации менялись, подключались новые сюжеты, новые факты.
Роман раздувался, мысли буйствовали до такой степени, что и ночью по нескольку раз, пораженная новой идеей, я вскакивала и записывала пришедшее на ум, увлекаясь, не зная себе меры, жадная на все внутренние подсказки, но все обуславливая, взаимосвязывая… и в итоге уже через месяцев восемь у меня было произведение вдвое объемистей, и все было напечатано теперь уже в четырех экземплярах, которые умещались в восьми папках, по двести печатных листов в каждой. Моя задумка состояла в том, чтобы отправить свое детище в несколько издательств других городов.
Визитку Владимира Михайловича я просто порвала, ибо и не намеревалась с ним биться над своим произведением, и тем более сокращать его. Однако, ждали меня перемены разительные. Что-то забуйствовало во мне, забуянило, быстротечно стало терять смысл. Передо мной лежал роман, который был уже написан… Бог весть, какая бы ожидала его судьба… Но мне он уже был неинтересен. Я отдала ему все, я насладилась им, я почувствовала перо… Неослабное разочарование стало подкрадываться ко мне, утверждаться, угнетая, боля, щемя… Я еще тогда не знала, что это извечное состояние души, которая занята делами материальными. Никогда божественной изначально душе не найти удовлетворение в материальных играх любого порядка. Однажды она сникнет, ибо это далеко от ее истинной природы. И чем раньше душа она это поймет... Но, имея на себя Свои Планы, Бог не давал долго заигрываться в этом направлении и послал мне почти пустынное состояние. Не понимая, в чем же дело, я отложила рукопись и решила некоторое время к ней не возвращаться, но попытаться писать рассказы.
Это был период, который бы я назвала великой предтечей глобальных перемен в моей жизни и сознании, хотя с виду все оставалось по своим местам, все были расставлены Богом так, как было с Божественной точки зрения необходимо и задумано, и каждый играл свою умеренную, но и благоприятную роль всем хорошим и плохим в себе, выстраивая вокруг меня каждый своей судьбою возможность идти именно в те врата, на которые неумолимо указывала судьба, иногда становясь очень крутой и выбивая из меня в последних приготовлениях столько дури, о которой я и не имела в себе представления, однако избавлялась от нее и средствами пьяного мужа, и семейными обязанностями, и трудом немалым в воспитании детей, которые были для меня великими моими ангелами-хранителями, ибо лучшие качества никогда и ни к кому не удавалось проявить, как и испытать большего при этом блаженства.
Любовь к детям была великой радостью, незыблемым состоянием, хотя и сама жизнь не давала баловать их так, как хотелось, но украсить их детский быт мне желалось неотступно, и в этом я не знала внутренних пределов и устремлений, но была всегда под рукой любовь, мои руки, моя речь, моя их охрана, мои ноги, следовавшие за ними везде. Туласи (Ольгу), как и Свету в свое время, я не спускала с рук, не доверяла ее мужу, хотя от него не было никаких в этом направлении проявлений неожиданных или угрожающих. Саша в основном буянил и воевал со мной, делая это более стихийно, без умысла, когда Бог на душу положит, но это я ломала силой воли, терпения, характера и речи, и к его неуравновешенности не подпускала чад своих, следя зорко, как орлица, отводя его лаской и наигранною и естественной, и просьбами, и настойчивыми беседами, по сути, как ни верти, но управляя им вследствие необходимости, тем привнося в него незаметно частицу себя и своей сути, пользуясь его странной любовью, которая была налицо, а характер, как бы ни был сложен и порою непригляден в своем невежестве, был, однако, значительно слабее моего отца, преподнесшего мне такую науку выживания, что по сравнению с ним Саша был ангелом, ну, иногда выбивающимся из-под контроля, и не столь демоническим, как был отец в его извечном проявлении.
Мама, оставшаяся без отца, достаточно часто приезжала ко мне искупаться в ванной, иногда вместе с Леной, моей родной тетей, старшей меня на шесть лет, о которой я писала и с радостью буду писать, ибо она была мне великим другом, верным и любящим меня всегда, которая ныне больна раком и о которой я еще напишу немало добрых слов, ибо есть о чем.
Главная цель приезда была и посещение отца. Кладбище было на Северном микрорайоне, чуть ли ни вплотную подходя к новостройкам, и можно было или дойти пешком или проехать на автобусе специальным маршрутом несколько остановок и далее долго идти кладбищенским полем, отмеряя квартал за кварталом мимо заброшенных и ухоженных, как и заросших, как и затоптанных без креста могил, свежих и давних, странным образом соседствующих рядом, над которыми то и дело кружило воронье и в жаркое время витал угнетающий кисловатый трупный запах.
Ухаживание за могилкой отца было великим долгом для мамы, и она тащила меня туда в летнее время неотступно почти каждую неделю, вырывая меня из всех моих дел, и в который раз мы выкорчевывали заросли бурьяна, подрезали розу, красили оградку, усаживались за столик и поминали. Мама в своем долге была аккуратна, требовательна, настойчива, и иногда мне вылазить из дома крайне не хотелось, но упорствовать с мамой – было отнюдь не в моем характере, хотя иногда я все же возражала, но все же собиралась и ехала с ней, оставляя Туласи на Сашу или Светлану, старшую дочь, которая была прекрасной и безотказной няней, будучи старше Туласи на девять лет.
Кладбище было на тот период местом для меня трагическим, угнетающим непомерно, непонятным, но и в какой-то мере любопытным. Один и тот же вопрос бесконечно преследовал меня – где все они? Где мой отец? Я склонна была думать о том, что его душа где-то есть, но никак не связывала свои понимания с религией.
Религиозной была Лена в степени великой, невероятной, потянулась к религии и моя мама. Она только вышла на пенсию и теперь пошла работать по старой своей специальности в торговлю, куда привлекла и Лену. Они работали на пару в продуктовом киоске на территории рынка, рядом с Храмом, и день через день ходили в церковь, ставя свечи за живых и умерших, тем отводя душу, в том находя утешение и мир в себе. Каждую вела к Богу своя непростая жизнь. Натерпевшись с отцом, намучившись, будучи и битой, и униженной и оскорбленной, мама к пенсионному возрасту стала мягче, несколько более активной, религиозной, надеясь еще на судьбу и ее награды. Лена шла к Богу также долго, шла неотвратимо путями непростыми, через сиротство, болезни, и тоже произвол мужа, ибо Виктор, как ни казался умным, понятливым, добрым до щедрости человеком, но выпивал и гонял жену не только в Кировабаде, но и переехав в Ростов на Дону.
Познала Лена и изгнания, и угрозы, и побои, и душил ее, было, когда Виктор выгонял ее из дома, и она босиком, в чем была, как и мама, бежала от него по улице, прямо по снегу, пока кто-либо из сердобольных соседей на Сквозной не укрывал ее у себя. На тот период дети уже поженились и ушли из дома, защиты не было, а пьяный Виктор был жесток, гневен, иногда хватал нож или топор и бегал за ней… Болезни, истязания мужа, бедность, вечные недостатки делали свое дело, однако, Волею Бога. Так Бог вел к себе ту, которая от природы была очень характерной, сильной духом, в свою меру упертой и склонной к властности душу. Мама и Лена были в этом похожи друг на друга.
Еще в Кировабаде Лена вследствие потрясений и сильнейших болей, связанных с болезнью, вследствие психических напряжений и душевных неустройств, и, несомненно, по Плану Бога, начинала видеть странные картины, всплывающие перед глазами, видения, образы людей, животных. Пораженная, она делилась с Виктором странными ощущениями накануне перед началом событий, связанных с Карабахом. Она видела в видениях, как убивают и вырезают людей и из Кировабада писала маме письма, недоумевая по поводу перемен в себе. Далее, она стала говорить, что с ней заговорил Иисус, Сам Бог, назвал Себя в ней, дал веру чрезвычайно сильную и неотступную, усадил за Библию, и ослабил все другие интересы материальные, к которым она прежде тяготела. Отсюда началась ее великая религиозность.
Она часами могла читать молитвы, кланяться, стоять на коленях, требовать религиозности от других, становилась своей предсказательницей, однако
