Строитель

Боль в коленях и в пояснице настигла его на первом привале. Пока Анкуш снимал новым объективом цветы и горные ручьи, а Марек болтал с пожилым хозяином двух спаниелей так, словно они давно были приятелями, Стин привалился спиной к камню, переводя дыхание. Мышцы и суставы заныли все разом, в этом хоре резкой нотой солировал ноготь, до крови впившийся углом в большой палец правой ноги. Но по большому счету все это было куда менее мучительно, чем вчерашний вечер у Фэй. Здесь, по крайней мере, впереди была какая-то дорога. И по сути не так уж важно, куда она вела. «Наверняка эта стена там наверху, - весело подумал Стин, - такая же каменная ограда как на пастбищах, вдоль которых мы ехали всю дорогу. Просто Марек курнул лишнего, вот и вообразил ее Стеной Адриана, или Великой китайской, или еще не пойми чем». Приободрившись такими мыслями, Стин встал на ноги и пригласил товарищей продолжить путь.

Они поднялись еще выше, туда, где поредевший, низкорослый ельник, наконец, оборвался, открыв перед Стином и спутниками царство голых вересковых склонов, по которым словно руками великанов были раскиданы огромные валуны, покоившееся здесь с ледниковых времен. Царство, где даже в разгар лета безраздельно правил холодный неутихающий ветер.

Стин тяжело опустился на ствол поверженной этим ветром ели, что лежала на обочине тропинки, стиснув мертвыми корнями камни, за которые когда-то цеплялась в земле. Раздувая щеки от тяжелой отдышки, Стин в изнеможении помотал головой и махнул товарищам, чтобы они продолжали путь без него. И сколько Анкуш, не на шутку переживавший, что притащил его сам не понимая куда и теперь бросает, не повторял, что тоже останется здесь, Стин только махал рукой, показывая идти вперед, и поднимал вверх большой палец.

И вот, Марек и Анкуш постепенно превратились в две точки вдалеке, а потом и вовсе скрылись в белой завесе облака, которое наползло на склон, окутав его туманом, а Стин все сидел и сидел на ветру, на стволе мертвой ели. Позади, за вершинами деревьев, раскинулась широкая панорама залива ирландского моря, где игрушечным корабликом белел многоярусный паром, точно такой же, как и тот, что шесть лет назад привез Стина в Белфаст. На берегу залива дремал в жаркой дымке городок, где остался парк, их машина, дорога, по которой они сюда приехали, и дорога на работу, и путь к дому Фэй. «Все дороги где-то там», - подумал Стин с какой-то новой ясностью и отрешенностью. Ему было удивительно хорошо в этом мире, где существовал только вереск, камни и несмолкающий ветер, который давным-давно развеял и унес отсюда все, что было ему подвластно.

На память Стину вдруг пришел эпизод из кельтской легенды, которую он читал в детстве. Изнуренные охотой воины, весь день гнавшие в холмах оленя, искали ночлег среди таких же голых продуваемых ветром склонов, пока чудесным образом не набрели на хижину. В хижине пылал очаг, на столе дымились обильные блюда. Воины веселились и пировали под шум ветра за окном. Воины пели песни и наполняли кубки, пока один из них не заметил, что стены, столбы крыши, камни очага и даже лавки под ними и кубки в их руках понемногу становятся прозрачными и тают. Тогда все они в ужасе бросились к двери и в следующий миг обнаружили себя посреди всё тех же пустынных склонов, где был лишь туман да ветер.

И вот, Стин почувствовал, что в его жизни тоже что-то растворяется, вернее начало растворяться уже давно, просто он только теперь это заметил. И он сам тоже того и гляди очнется и обнаружит себя на голом вересковом холме, который один, может быть, и был реальным.

Следующие несколько недель Стин отвлекал себя от этого странного чувства, чем только мог. Он брал на работе все доступные сверхурочные. Он дольше обычного бродил с подругами по магазинам и чаще звонил родителям домой. Он заказал себе еще одну посылку-сюрприз, и заполучил четвертую пару беспроводных наушников, брелок-открывалку, механический фонарик, и приставку «Восьмибитная ностальгия. Коллекция лучших игр», впервые пожалев, что не обзавелся телевизором.

Но что бы Стин ни делал, он нет-нет ощущал себя одним из тех воинов в заколдованной горной хижине: он набирал коды на клавишах зыбкой как туман клавиатуры и подсоединял исчезающие кабели к исчезающим разъемам эфемерных серверов. «Не жизнь, а сплошная облачная технология», невесело шутил он про себя, толкая в супермаркете тающую тележку среди призрачных рядов и неся пакеты с продуктами по исчезающей улице в свою с натяжкой осязаемую кухню.

В этом выцветающем городе только Фэй по-прежнему оставалась для него реальной. Теперь она была даже более реальной, чем раньше, потому что Стин впервые ощутил ее навязчивые страхи как материальную силу. Она царила мире Фэй так же безраздельно, как ветер на голых склонах и точно также забирала и уносила из ее души все, что могла забрать.

О своих панических приступах, преследовавших ее с детства, Фэй рассказала Стину в первую ночь их знакомства, когда они говорили по душам в пабе пока не остались последними посетителями и бармен не напомнил им, что паб закрывается. Тогда, прихватив бутылку с остатками виски, они отправились встречать рассвет на Куинз Айленд. Там, в холодном утреннем воздухе, вдыхая запах незнакомого города смешанный с запахом незнакомого моря – запах страниц нового томика его жизни - Стин почувствовал, что оказался именно здесь не случайно и что эта новая жизнь прямо сейчас дает ему первое, серьезное испытание. И Стин искренне пообещал Фэй, что он всегда придет ей на помощь, если только это будет в его силах.

С тех пор он действительно всегда был рядом в нужный момент. Стин не слишком разбирался в психологии и не делал ничего такого, чего не сумел бы кто-то другой. Он прогонял ее страхи одним своим присутствием, как будто сама его фигура была физической преградой на их пути. Переезжая из одной съемной комнаты в другую, он всегда выбирал дом с таким расчетом, чтобы поселиться как можно ближе к Фэй и успеть в нужную минуту оказаться рядом.

Стин успевал примчаться к ней в любое время дня или ночи, после странного телефонного звонка, когда она мочала в трубку, чтобы найти ее забившейся в чулан под лестницей, и гладил по голове и плечам, медленно выводя из оцепенения, пока точки ее зрачков не расширялись, вновь наполняясь внешним миром. Он находил ее на набережной за главным корпусом технопарка, где они оба работали, когда менеджер начинал расспрашивать коллег, недоумевая, куда она вдруг пропала посреди дня: там за кустами дрока на скамейке, обращенной к реке Лаган, Стин не выпускал ее из объятий до тех пор, пока они вместе не начинали следить за жизнью чаек, населявших замшелый каменный бык, оставшийся от старого моста. Он находил ее свернувшейся на заднем сиденье ее Пежо на парковке у супермаркета, когда, оставив его с тележкой, она вдруг пропадала за поворотом аллеи с продуктами, и говорил с ней через наглухо закрытое стекло до тех пор, пока она не находила силы открыть дверь и впустить его, и они возвращались домой на верхнем этаже автобуса, взяв себе каждый по наушнику, и по очереди включая друг другу любимые песни.

Да, Стин не делал ничего такого, чего не мог бы сделать кто-то еще. Просто в тот момент, когда страхи брали над Фэй верх, кто-то должен был присутствовать с ней рядом, а он специально построил свою жизнь так, чтобы всегда быть поблизости и это имело для него больше смысла, чем работа и все остальное.

Но сейчас, когда у нее появился Браен, все изменилось. Жизнь Фэй все больше наполнялась чем-то новым и радостным, тогда как реальность Стина убывала. Она отступала прочь, как будто где-то отрыли невидимый шлюз, и река уносила с собой в открытое море весь город от фундаментов домов до имен улиц и городских легенд, и Стин ничего не мог с этим поделать. Только холмы по-прежнему возвышались над Белфастом на своих вечных местах, напоминая Стину о том направлении, куда ему следует держать путь. Поэтому в однажды субботу Стин сложил в рюкзак контейнер с обедом, термос чая и дождевик, и отключив телефон сел на утренний автобус до Нью-Кастла.

Во второй раз Стину уже не перед кем не стеснялся того, что безнадежно отстает и обливается потом. Он падал навзничь на вереск и мох, и до боли в глазах смотрел, как вершины деревьев, качаясь, машут вслед нежным, ослепительным облакам, плывущим в сторону моря. Он раскачивался как пьяный, обхватив обеими руками ствол дерева, пока головокружение и отдышка не проходили, и тело не давало сигнал идти дальше. Он по плечи окунал голову в прозрачные заводи ледяных горных ручьев и пил их сладкую воду. И когда он, наконец, снова добрался до той поверженной ветром ели на опушке, за которой начиналось царство неутихающего ветра и камней, разбросанных руками великанов или рассыпанных из подолов ведьм по вереску голых склонов, он захотел прямо здесь взять себе новое имя и вырезать его на коре складным ножом.

С тех пор Стин ездил в горы каждые выходные. Ни родителям, ни товарищам с работы он с самого начала не сказал об этой новой стороне своей жизни ни слова. Во-первых, всё что он переживал там, наверху, было настолько личным, что Стин при всем желании не сумел бы внятно объяснить сути. А во-вторых, опять же потому, что все это было слишком личным и важным, его первой защитной реакцией было укрыть эту сторону жизни от кого бы то ни было.

Даже Фэй ничего не знала о его регулярных поездках в Моурнские горы. Пару раз Стин был близок к тому, чтобы ей рассказать, но стоило ему задуматься о том, что именно он ей скажет, как эта идея отпадала сама собой. Как ни странно, Стин чувствовал, что точнее всего он мог бы объяснить ей всю суть того, что с ним происходило, если бы рассказал сон, который стал ему сниться почти каждую неделю. Стин с детства не видел снов, которые повторялись и глубоко врезались в память, так, словно они были больше, чем сны. Но этот был таким ярким и живым, как будто и прилетал к нему из другой поры его жизни.

Сон начинался с фантастического упоения восторгом и свободой. Стин легко как в детстве шагал вверх по склону горы. Он был дома, он был там, где его место. Неутихающий ветер пел в унисон с кровью, шумевшей у него в ушах. Огромные валуны ледниковых времен, все разом обратили к нему свои лица, и в каждом из них он узнавал лицо брата. Впереди возвышалась стена, тянувшаяся по вершинам и низинам Моурнских горна на много километров, окружая Безмолвную долину сплошным каменным кольцом.