Осколок белого бумеранга

всё это залито доверху солнцем. В эпицентре этого свечения мой друг, от одного взгляда на которого мне становится хорошо, надёжно и уютно. Мне ничего не нужно, только всегда находиться рядом с ним и как губка впитывать его слова. Только один раздражитель доставал меня в последнее время всё больше и больше. И даже там в тамбуре я отвлекался от беседы с Длинным, когда какая-нибудь девица в короткой юбке, или в обтягивающих ляжки лосинах томно выпускала тоненькие струйки дыма из пухлых губок. Меня тянуло, как магнитом к этим ножкам губкам, интригующим разрезам на майках, или расстёгнутым рубашкам обнажающим часть заветных и недосягаемых бугорков. Я чувствовал непреодолимую тягу и в тоже время опасность этого притяжения. Мне хотелось, чтобы у меня совсем не было этого желания. Чтобы я относился к этому равнодушно, как это получается у Длинного (если это не его сила воли конечно). Зачем мне это, без ног? Почему у меня не забрали это вместе с ногами? Я так и думал, что забрали, но оно появилось только недавно, одновременно с Длинным.
Он конечно же всё видел, мой прозорливый друг, и в очередной раз когда я пуская слюни косился на фигуристую мадам, толкнул меня в бок. И подмигнул.
‒ Бабу тебе надо, Саня!
Я махнул рукой и тут же попытался перевести разговор на другую тему.
 
 
 
 
Лето пролетало весело, упоительно, беззаботно, но как-то очень быстро. 
Я пытался уцепиться за каждый день, он ускользал от меня, тогда я придерживал за подол вечер, но он, скидывая платье превращался в ночь, с которой мне не хотелось засыпать. Наш режим был всё тем же – никакого режима. Планы оставались неизменными – никаких планов. Мы так же бродили, ездили, катались по городу и окрестностям в поисках новых приключений. Футбол, парк, набережная, колесо обозрений, «Космос», «Драмтеатр», День города, рок-фестиваль, тусовка байкеров и лысый Петюня, «Мимино» и Вардан, дядя Паша и ледяное пиво, Жанночка из Руси, Миша из «Сибирских зорь», и так по кругу снова и снова. С каждым днём становилось всё сложнее сделать выбор, куда ещё направиться, но идти было нужно и тусоваться до ночи, потому, что жизнь короткая и она одна. Потому что я только начал смотреть фильм под названием жизнь, понимая, что пропустил больше половины и теперь не хотел отвлекаться ни на одну секунду.
 Лето, так же как и всё хорошее безудержно катилось к закату, но мы всё-таки ярко отметили его финал.
 В конце августа я Длинный и наш новый друг Баха поехали в Казахстан. С Бахой мы познакомились благодаря небольшому конфликту, произошедшему в бане. Мы увидели этого угловатого азиата впервые, в то время, как совершали очередной сеанс помывки. Он зашёл в парную, когда Сашка, местный завсегдатай, хлестал меня двумя огромными берёзовыми вениками. Моя очередь только подошла, и я занял место на верхнем полке, после Длинного, который как раз перебрался на полок ниже. Сашка был настоящим фанатом, знатоком бани. Когда он находился в парилке, всё должно было быть по его. Он сам запаривал веники, ставил по углам ветки засохшей вонючей полыни, заваривал в тазике листья мяты или хрена, и брызгал в топку из маленького ковшика, до тех пор, пока по его мнению в парилке не становилось хорошо. Его «хорошо» не всегда было хорошим для остальных. Кто то скрючившись, как краб вперёд ногами выползал из парилки, кто-то зажимал уши, как в лютый мороз, а кто-то наоборот покряхтывал и, размазывая пот по груди, повторял за Саней его «хорошо». Таким любителем лютого жара был Длинный. Мне казалось, что если бы смена пацанов по традиции не должна была эвакуировать нас из парилки, он сидел бы там часами. Мне, не такому выносливому, как мой друг, часто приходилось терпеть, пока хоть кто-нибудь из нашей смены не соберётся выходить. Сменой мы прозвали парней, которые заходили в баню вместе с нами и помогали нам забраться на полки. Как правило это были  Сашка и крепкий седовласый мужик Анатолий, но иногда смена менялась. Мы не испытывали дискомфорта, так как большинство банщиков всегда готово было нам помочь спуститься, или подняться на полки, налить воды в шайки, потереть спину и даже сделать хороший массаж.
Сашка только начал свою экзекуцию и бил вениками еще плавно и мягко, больше размахивая и разгоняя жар над моей спиной. Дверь приоткрылась и вместе с лучом дневного света в парилке материализовался квадратный узкоглазый азиат, по внешнему виду не отличавшийся ничем от тех, которых я знал раньше. От жа̀ра, ударившего в скуластое лицо, оно сморщилось, от чего глаза превратились в узкие амбразуры. Он растерянно вглядывался в полумрак, где куча мокрых от пота мужиков лупила себя ветками от деревьев. По всей видимости, азиат был в бане в первый раз и пока что пребывал в состоянии лёгкого шока. Огромные трусы парашюты, разрисованные мелкими зверюшками свисали ниже колена.
‒ Трусы сними! – пробасил с нижней полки молодой парень, которого из-за наколотой на плече свастики за глаза прозвали фашистом.
Азиат продолжал морщиться и осторожно вдыхать воздух приоткрытым ртом. Он словно не слышал адресованного ему обращения.
‒ Трусы сними, тебе говорю! – уже громче пробасил фашист.
Квадратная скуластая башня повернулась и направила амбразуры на фашиста.
‒ Не могу, вера не позволяет. – сказал азиат тихо но отчётливо и членораздельно.
‒ Слышь ты, мне по хер твоя вера. Ты в нашей бане находишься, так что скидай шкеды. – продолжал наезжать фашист.
Азиат насупился и стоял молча, широко расставив короткие кривые ноги.
‒ Чё ты к нему пристал? – за шлепками веников я услышал спокойный голос Длинного.
‒ В нашу баню все ходят без трусов. Хочет, пусть у себя в ауле хоть в халате ходит…
‒ А где это написано, что нужно без трусов? Я думал мы их сами снимаем, для того чтобы нам же лучше было. Если вера не позволяет нехай будет в трусах.
‒ Пусть он в своём ауле, или в мечети в трусах ходит, а здесь не хер! – не унимался фашист, таращась в упор на азиата, который молчал и смотрел непонятно куда, так как глаза скрывали узкие амбразуры век.
‒ Во-первых он сейчас не в твоём ауле, во вторых – мы тоже не в церкви. Здесь никого кресты или полумесяца не заставляют одевать или наоборот снимать. Если по вере что-то там не положено, давай это уважать. Тебе вот тоже за твой крестик никто не предъявляет. Могли бы сказать, езжай к себе в Германию или в Латвию…
Длинный как всегда был на высоте. Он не оставил шансов фашисту, который ещё бормотал что-то невнятное, а потом махнул рукой со словами «Да идите на…» и хлопнув дверью выскочил из парилки. Азиат продолжал невозмутимо стоять, не меняя позы, и по его торсу ручьями стекал грязный пот. Он подошёл к нам уже в раздевалке, где мы пили пиво, замотанные в полотенца.
‒ Меня Бахыт зовут – сказал он и по очереди пожал нам руки.
Баха, как с ходу окрестил его Длинный, оказался весёлым открытым парнем. Он прекрасно разговаривал по-русски, хоть по его словам совсем недавно приехал из Киргизии.
‒ У меня мать учитель русского, ‒ ответил он на мой вопрос о своём отличном произношении. Как и все его соотечественники в Тюмень он приехал за заработком. Что это был за заработок, он не говорил, да мы и не спрашивали. Жил, как и многие на съёмной квартире, где на каждый квадрат приходилось по соседу. Общался Баха тоже в основном с людьми своей диаспоры. В бане он оказался случайно. Он искал своего земляка, который по слухам работал здесь истопником. Земляка он не обнаружил, но раз уж оказался здесь, решил испытать на своей шкуре пресловутую русскую баню. Вот и испытал во всей красе. И жар почувствовал и жаркий темперамент некоторых банщиков.
‒ Ты не обижайся на него…‒ говорил Длинный про наезд фашиста. – Он пацан нормальный, только клинит немного. Не думай, он не такой, каким представляется. Вы ещё подружитесь.
‒ Посмотрим, ‒ Баха недовольно поморщился и тут же просиял. – Спасибо тебе, что вступился…
‒ Да забей! – махнул рукой Длинный.
‒ Парни, а вы что после бани делаете? Я вас угостить хочу…
Длинный сказал Бахе, чтобы тот не заморачивался и не тратился, потому что угощения тут и так завались. Он показал ему на стол уставленный кружками с пивом, и разваленной на газете вяленой воблой. Но Баха обещал нам что-то восточное экзотическое. Мы догадывались, что это может быть, поэтому согласились провести этот вечер с новым знакомым.
 
Вечер на самом деле получился в духе и стиле востока. Мы направились в единственную в городе чайхану, где у Бахи уже были свои знакомые. Горячо расцеловав парня схожей наружности, встретившего нас у входа, он попросил его организовать место на открытой веранде, чтобы рядом было поменьше народа. Нурлан, так звали официанта, проводил нас на полупустую деревянную веранду, решётчатые стены которой плотно обвивал дикий виноград. Он посадил нас за столик в дальнем углу и успокоил, что в любом случае, нас никто не побеспокоит, потому что здесь все свои. Баха заказал большой чайник зелёного чая с жасмином и большую чашку плова, только его он попросил принести попозже. Как только официант удалился, Баха сразу же достал гвоздь программы, который был уже в готовом виде в плотно забитой папиросе, кончик которой был закручен как фантик на конфете. К тому моменту, как запах жареных семечек полностью выветрился с веранды, перестав возбуждать аппетит и любопытство соседей через два стола, все условные барьеры между нами и киргизом были снесены. Баха оказался прикольным парнем, приятным собеседником. Он был эрудированным, обладал хорошим чувством юмора и в отличие от большинства, умел держать баланс, когда человек говорит сам примерно то же время, что и слушает собеседника.  Он рассказывал смешные восточные анекдоты, там где нужно включая акцент. Анекдоты всегда случались в тему,  так он их и преподносил. «Кстати на эту тему есть анекдот. Приходит значит бабай…». Ещё он постоянно цитировал Омара Хаяма, четверостишья которого беспрестанно вставлял в свою речь. Вечер был упоительным, как в той песне. Я наслаждался сладким дымом, вкусным жирным пловом и наблюдением за беседой двух интересных людей. Вместе они составляли прекрасный баланс: один говорил, второй внимательно слушал, потом начинал говорить другой и так дальше по очереди. Один я как обычно был сторонним наблюдателем. У меня не было в запасе не интересных историй ни анекдотов, стихов я тоже не знал, а если б и знал, вряд ли мог их так филигранно как Баха вставить в свою речь. Была у меня одна интересная история, но участник её сидел сейчас рядом и рассказать её у него получалось явно лучше.
Мы разошлись почти за полночь, когда Нурлан виновато сообщил нам, что чайхана закрывается.
‒ Было очень приятно с вами познакомиться, ребята! – говорил Баха, долго удерживая руку каждого из нас между своих сложенных лодочкой ладоней. – Когда в