Спецподразделение 21/17. (Да здравствует Герберт Уэллз!) Часть 1. Меч во тьме.

реже — через две, а не полторы минуты. Доезжаю сидя.
Во дворе встречаю наших «тихих алкашей» — дядю Федора (Хотя кто его знает, как его зовут на самом деле — может, Вениамин Петрович, или Сергей Иванович — он сам никогда своего имени не называл, а откликается на «дядю Фёдора», персонажа культового мультика!) и Алексея Владимировича, больше известного под той кликухой, которой его зовёт обычно с окна жена, любящая нарисовать над подоконником третьего этажа свою дебёлую грудь в низком вырезе застиранного и легкомысленно полупрозрачного халатика: «Лёшик!». Ну именно так их весь двор и называет обычно. Вот только с третьим «другом» у них обычно проблема. Если не выручает дядя Никодим, наш штатный дворник. Отстоявший своё «фирменное» место в привратницкой и штатном расписании ТСЖ от нападок и поползновений всяких там понаехавших узкоглазых и черно…опых претендентов.
Я культурный: проходя мимо скамейки, где они пригорюнились, (Похоже, закончился волшебный, придававший смысла и радости их существованию, напиток!) здороваюсь. Дядя Фёдор отвечает:
— Здравствуй, Ривкатик. — и, помолчав, и видя, что я прохожу мимо, спрашивает, — А вот скажи ты нам, старичкам, потерявшим смысл жизни и ориентиры в этом несущемся сломя голову, мире: для чего, по твоему непредвзятому мнению, человек живёт?
Понятно. Сегодня, значит, недобрали до нормы. Раз на философию потянуло.
— Думаю, дядя Фёдор, для того, чтоб оставить после себя потомство. И дать ему нужное воспитание и образование. — мысли эти не мои. Но я в этой позиции целиком согласен с мнением Раисы Халиловны, супруги тренера. Она женщина с большим жизненным опытом. И четырьмя дочерьми — правда, от первого мужа, тоже, кстати, алкаша. Который умер, просто замёрзнув в сугробе. А дочери уже взрослые, и замужем. И внуков у неё уже — не то семь, не то девять. И тренер, кстати, очень их всех любит.
Дядя Фёдор, когда в затруднении, поступает как я: то есть — чешет репу. Правда, у него она нестриженная, немытая и нечёсаная: не то, что моя— коротким ёжиком простая армейская стрижка. Но в спину мне всё равно слышу вопрос:
— Так — что? Получается мы с Лёшиком свою функцию по жизни уже выполнили? И можем смело — того? Ну, в ящик?
Не нахожу нужным вилять. Останавливаюсь, оборачиваюсь:
— Зачем же — сразу в ящик? Но «функцию» — да. Выполнили, дядя Фёдор. Ваша же уже замужем? И внуки есть?
— Да. И внуки есть. Целых трое.
— Ну, видите, как хорошо?
— Да-а…
— И у дяди Лёшиного Николая внук, насколько помню, тоже есть. — это не вопрос, поскольку знаю точно. Как, впрочем, благодаря тёте Оксане, знает и весь двор.
Дядя Лёша кивает, правда, молча. Во дворе темно, но в отблесках от нашего галогенного общественного фонаря вижу, как на ресницах «Лёшика» что-то подозрительно отблескивает… Слеза? Не моё дело.
— Ну, значит, всё в порядке. Основная задача выполнена. Можете смело отдыхать.
— То есть — делать то, что мы, собственно, и делаем?
— Ну да. Ладно, всего доброго, дядя Фёдор, дядя Лёша. Я пошёл.
Снова поворачиваюсь, и иду к подъезду. Слышу, как не слишком приглушённым голосом дядя Фёдор пеняет напарнику:
— Ну, видишь, балда такая? Всё у нас нормалёк! Даже Райкин малец тебе то же самое говорит! А устами младенца, как известно…
Захожу в тёмный, как обычно после ослепительного сияния двора, подъезд. Слышу справа, там, где каморка-склад дяди Славы под лестницей, подозрительный шум. Но тут же успокаиваюсь: это Тамара с четвёртого сосётся с очередным хахалем. Его вижу в первый раз в жизни. Ну, или не могу узнать со спины. Да и фиг с ними — не мне читать чёртовой Тамаре морали и нравоучения. У неё и свой папаша — как раз дядя Слава! — имеется.
Дом у нас старой, ещё присталинской, постройки. Поэтому к себе на пятый тащусь пешком. Лестничные пролёты большие, широкие — можно подумать, что предполагалось, что и на них кто-то будет жить. Ну, или чтоб никто не мешал друг другу при спешной эвакуации при бомбёжке — тогда, говорят, всё делалось как раз с таким прицелом…
Дверь отпираю своим ключом. Вхожу. Слышу приглушённый звук ящика: кто-то рыдает, что-то кому-то укоризненно выговаривая. Понятно. Мать подсела на очередной слезливо-правдоборческий российский сериал. Где очередную Золушку долго гнобят, распускают о ней гнусные слухи, лишают всего дорогого ей — словом, мутызгают мордой по толчённому стеклу, и т.п., но в конце-концов она всё равно восторжествует над всеми врагами, и даже уделает их так, что и шеф того же гестапо Мюллер позавидует…
Не понимаю, как матери не надоест — ведь сюжеты практически стандартны, словно их писал один сценарист, разнообразя только имена и места действия — то Саратов, то Екатеринбург, то Нижневартовск… Снимаю кроссовки, иду мыть руки.
Когда захожу на кухню, радуюсь потихоньку: снова везде — полный блеск и ажур: очухалась, стало быть, мать. Навела порядок после бардака, учинённого за какую-то пару дней разгильдяем-сожителем. Открываю холодильник. Тут слышу, как у матери началась реклама. И вот она выходит ко мне на кухню.
Общение у нас с матерью, если честно, происходит в последние два-три года достаточно странно. Как бы — схематично. По единому, раз выработанному, и утвержденному «вышестоящими инстанциями», шаблону. Она изображает «трогательную» заботу обо мне, хотя прекрасно знает, что я её «заботливости» не верю ни на грош, и нуждаюсь в ней, как кашалот в зубной щётке. А я изображаю вполне послушного и мирного сынулю. Примерного ученика и любителя спортивных секций. Из идейных соображений культивирующего здоровое тело и здоровый Дух. Мать спрашивает:
— Нашёл вермишель?
Отвечаю, уже ставя отложенную из большой чашки вермишель по-флотски в фаянсовой лакушке в микроволновку:
— Да, спасибо. — поворачиваю таймер на две минуты: не люблю обжигающее.
Вижу, как она мнётся на пороге, то ли не смея проявить своё недовольство, то ли — просто не зная, что сказать. Прихожу на помощь сам:
— В школе всё нормально. Ничего не нарушал, деньги сдавать пока ни на что не надо. В секции тоже всё… Как обычно. — мать у меня до сих пор думает, что я занимаюсь в секции по карате. Ну, пусть себе думает. А даже если и сомневается — проверять же не пойдёт! Поскольку видела, что я сделал с её первым и четвёртым ухажёрами. Хотя последнему и правда — ничего не сломал. Так, попугал слегка… — Как на работе?
— Тоже всё нормально. Говорят, что в конце месяца моя очередь отгуливать отпуск.
— Пойдёшь?
— А почему не пойти, если в Контракте они вписали мне именно этот месяц?
— Поедешь куда? К бабушке?
— Н-нет… Не хочу снова ездить в Казань. Мне последнего раза надолго хватит.
— Помню, помню. — усмехаюсь. Баба Нюра, как она хочет, чтоб её называли, а на самом деле она — Наиля, у нас «правильная». Почти как тот же Чекист. Только она ещё и «перфекционистка». То есть — порядок в доме покойного Пулата должен поддерживаться идеальным: пыль стёрта, полы вымыты, все вещи — строго на положенных им местах… Мне самому вполне хватило последнего посещения, когда мне было шесть. Запомнил тогда деда, и «проникся» его «приоритетами» — как не запомнить такое!..
Сидели мы тогда за столом под летним навесом, в чисто выметенном и аккуратном (Ещё бы!) дворе. И я вытащил под столом из своего беляша кусок мяса, и бросил (Думал, что незаметно!) дворовому псу: Алапору. Уж больно просящими глазами тот на меня…
А дед подошёл, схватил меня за руку. Брови кустистые нахмурил:
— Нет! Никогда так больше не делай, сопляк! Я вот этими руками зарабатываю не для того, чтоб дворовая шавка ела мясо! Мясо — для людей! — дед отпустил меня, и показал свои руки, сунув прямо мне под нос. Руки и правда — были заскорузлые и натруженные. Сиренево-коричневые, все в старческих пятнах. Большие! Как мне тогда показалось, даже слишком большие, — Поэтому пусть ест то, что ей бабка в миску намешает! Понял?
Я тогда так напугался, что только покивал. Знал, что бабка покупает на рынке мослы и потроха — специально для собаки. Но дед не отступился:
— Понял, спрашиваю?!
— Понял, Пулат Юсупович. — голос мой дрожал, но слова я выговорил чётко.
Но он ещё с минуту стоял надо мной, возвышаясь, словно прижизненный памятник всему честному трудовому народу. А я — типа, малолетний несознательный преступник, разбазариватель и прожигатель, и по мне Сталинские трудовые лагеря плачут!..
Я умудрился тогда не расплакаться. Губы поджал, прикусил изнутри зубами почти до крови, чтоб не дрожали. Но почувствовал, как в груди всё сжалось. Мать тогда на помощь мне даже не пыталась прийти: отца и боялась, и стеснялась. Уж больно он был «правильных понятий». А сейчас я иногда замечаю и в ней…
Всё это. Твёрдую уверенность в своей хронической правоте. Непоколебимую порядочность — ни разу она со своего супермаркета даже сломанной зубочистки не принесла! Хотя я знаю — другие позволяют себе… И ещё — стремление навести везде в квартире идеальный порядок. Пусть у нас пусто в холодильнике, но лицевые полотенца должны висеть вот на этих крючках, а те, что для ног — вот на этих!.. И мыло хозяйственное в мыльницу для лицевого не клади!
А поскольку тогда ещё был жив отец, я под любым предлогом к деду больше — ни ногой! Потому что отец вообще никогда к нему не ездил. (Похоже, тоже поимел «опыт общения»! При «знакомстве».) Собственно, мать особо и не настаивала. А дед ещё тогда удивлённо расспрашивал её: почему, дескать, единственный любимый внучок не приехал на