Если призрак отца, как мое второе Я, прав, то мне опасно быть везде, особенно в Эльсиноре, в качестве принца. В этом виде меня обычно узнают. Но если я приму вид другого, конечно, не себя и не принца, а, положим, человека, который от горя разлуки с отцом спятил, стал безобидным идиотом, сниму ли я с себя подозрения тирана, который страшится за себя?
Вероятно, да. Но как уверить всех, включая короля и мать, что я сошел с ума? Так я смогу спустя какое-то время свыкнуться с мыслью потери публичного лица. Мое лицо - лицо принца - берегло меня всю жизнь. Но теперь оно опасно. Для безопасности мне выпала роль идиота, шута при дяди-короле. В последствии мне будет легче стать другим полностью для других и превратиться в незнакомца, в добровольного изгнанника. Таков теперь удел, моя планида.
В противном случае, возьми я меч, от него же, от меча, погибну. Роль мстителя опасна тем, что зло, месть к нему же возвратится. Она, как эхо, зеркало имеет форму отражения. Кстати, ум устроен также. Как говорят мои учителя, немецкие ученые, ум есть своего рода устройство отражения.
Интересно, от чего он отражается? От всего того, что есть. Для чего он отражается? Не для того ли, чтобы стать и быть собой в себе? Он усваивает и собирает в себе все, что есть. Но для кого и для чего? Попробуй догадайся. Для себя и для всего. Разум устанавливает и восстанавливает порядок мира во мне, в моем сознании, упорядочивает мои беспорядочные чувства, собирая их в кулак. Так он становится сосредоточием чувствительности, ее бесконечным концентратом.
И вот его я должен потерять на виду у всех, прикрыв лицо принца маской шута. Теперь я стал актером, маской в жизни. Моя драма жизни должна сыграть роль комедии. Это развлечет публику, усыпит ее подозрение, отвлечет публичное внимание от меня.
Конечно, мне будет трудно отказаться от маски принца, сорвать ее с кровоточащего лица. Что делать? Не быть же мне безликим? Придется напялить на себя маску идиота, кретина, шута, чтобы быть среди людей.
Мне больше смерти страшно быть среди людей самим собой. Но почему? Потому что даже мать, отец и друг не знают меня в таком первозданном виде. Только он, мой бог, меня узнает, да я. Отца уж нет или он остался во мне, но не как я, а как другой во мне. Мать предана моему врагу. Друг, Горацио знает меня в качестве принца. Так вот с целью спасти принца, на которого у него есть большие надежды, я доверю ему свою тайну, нет, не себя, а мой замысел, идею сойти с ума.
Однако я сойду понарошку с ума не для мести, а для ума, чтобы быть себе на уме и жить в мысли. В этом состоит мой план, подоплека бытия. Вопрос заключается в том, чтобы перестать казаться умным и выбрать путь бытия себе на уме. Только так я смогу быть в мире, играя уже роль идиота, шута, а не наследного принца. Нынешний король не во мне видит своего наследника, а в своем будущем сыне. Во мне же он видит образ покойного короля, которого он вместе с моей материю сжил со света. Я являюсь для него вечным укором, наглядным свидетельством ввиду моего подобия отцу, знаком его кровного преступления.
Но если я унижусь сам, представившись шутом, то это польстит его самолюбию и усыпит подозрительность. Так он в очередной раз поглумиться над своим братом в моем лице, которому завидовал, а я останусь самим собой, положительно прекрасным человеком, похожим на самого себя, а не на злодея - дядю.
Так быть или не быть? Бвть принцем иль шутом, кретином Датским? Пока ответ таков: быть. Но изменить свое положение с трагического на комическое. Обратное положение изменит ко мне отношение. Оно отложит на время необходимость решения моего убийства. Зачем тирану смерть шута? Он нужен не для горя, а для веселья.
Сцена вторая. Любовь идиота
Королевский сад с прудом
Офелия. Мой принц, скажу вам прямо: я в печали. Мне трудно подобрать слова сочувствия. Но я готов разделить с вами ааше горе.Гамлет. О чем вы говорите? Чем опечалены, когда я радуюсь? Как сладко!
Офелия (в недоумении). Чему вы радуетесь, мой принц? Смерти короля, вашего отца? В таком горьком случае всем не до сладости.
Гамлет. Офелия, у вас дурной вкус. Я радуюсь тому, что мой отец в могиле. Он сделал то, что ему желали все и ждали с нетерпеньем: смерти.
Офелия (как громом пораженная). И вы?
Гамлет. Что я?
Офелия. Ждали смерти короля?
Гамлет. Естественно. Я радуюсь тому, что мой отец не сам убил себя. Его убили.
Офелия. Да, всему виной гадкая змея. Она заползла ему в ухо и ужалила туда, влив в ухо каплю яда, когда он отдыхал на этом месте.
Гамлет. Как славно умереть от яда, который каждый божий день льют в ухо, падкое до лести. Он умер от яда лести, которую вы расточали без всякой меры. Особенно в этом преуспели мои родные: мать и дядя. Они убили моего отца своими сладкими и липкими до дурноты речами. Вот он и отдал все концы судьбе, не в силах защитить себя от их... любви.
Офелия (не сдержавшись). Что говорите вы? Какая гадость. Положительно (обращаясь к публике), сошел с ума. Я понимаю вас: быть королем - такое бремя, что не пожелаешь и врагу. Но ваша радость мне ни капли не понятна. Объяснитесь, принц.
Гамлет. Как вы не поймете очевидного: того, что люди любят нас до смерти. Взять вас. Вы влюблены в меня и желаете любить меня до смерти. Ведь так? Представьте: люди - змеи, пиявки, черви. Они обнимаются, целуют до крови, взасос и жалят насмерть. Вы так готовитесь любить меня, как мои родные покойного короля? Любить до гробовой доски, до смерти?
Офелия (в негодовании). Вы говорите, принц, дурные, страшные слова. Я страшно разочарована вами. Мне трудно вас простить. Конечно, понять вас можно: вы вне себя от горя. Но всему есть мера терпенья. Терпеть я больше не желаю ваших оскорблений. Как я могу любить взасос до самой смерти? Я что питон, гадюка мерзкая? Как вы могли подумать так? Дурак (убегает в слезах)!
Гамлет. Да, дела. С непривычки быть дурнем, малость переборщил. Но почему не огорчился я? Неужели я не влюблен в Офелию? Хоть эта новость может развеселить меня. Как можно объяснить мое равнодушие иначе? Значит, любовь Офелии передалась мне, как сердечная зараза, тактильная инфекция. Вот чем я могу объяснить свое желание трогать Офелию. Быть тронутым припадком любовного недуга взбалмошной девицы, романтической дуры.
Кстати, дурак и дура - два сапога - пара. Такая дура сдуру еще утопится в пруду от обиды, что ее разоблачили и подняли на смех. Быть осмеянной точно страшно и трудно переносить. Но так она уверит всех, что я сошел с ума. Зло порождает зло. Убийство выводит из себя и ранит всех вокруг.
Сцена третья. Общение с матерью
В покоях королевы
Гертруда. Я слышала, мой сын, печальное известие. Не зря в народе говорят: "Пришла беда - открывай ворота". За отравлением отца последовало самоубийство моей фрейлины. Во дворце упорно ходят слухи, что ты причастен к ее гибели. Она наложила на себя руки из-за того, что ты надсмеялся над ее любовью к тебе. Не хорошо!Гамлет. В том же народе говорят: "Что не далеко падает яблоко от яблони".
Гертруда. О чем ты говоришь? На что ты намекаешь?
Гамлет. Я прямо говорю и спрашиваю тебя, кто виноват в гибели твоего мужа и моего отца?
Гертруда. Ты груб и многого не понимаешь. Ты не готов понять меня. Я мать твоя и жена отца, твоего отца. Но еще я и королева.
Гамлет. Не предала ли ты моего отца и своего мужа ради брата короля?
Гертруда. Кто виноват в смерти короля? Не человек, змея. Я только следую традиции правления, по которой я королева, а король, старшой в королевском роде, - брат покойного короля и твой дядя. За это ты винишь меня? Иль у тебя есть доказательства моей измены? Ты сошел с ума от горя и винишь любого, кто попадется под твою горячую руку.
Гамлет. Как быть мне искренним с тобой, когда сама раба условного ты положения? Есть от чего из страха перед неминуемым лишиться, если не жизни, то ума.
Ты мать моя, тебе признаюсь я в том, что мною овладела чужая сила. Зову ее идеей. Она есть замысел судьбы, мысль бога. В Германии учась, я познакомился с учением Платона. У того идея есть понятие, которое он строго отделяет от вещей и слов, противопоставляя им в качестве противоположности. Так он представляет то, что существует, находится или в мире идеальном, или в мире материальном. Последний является образом, копией, тенью первого. В материи мы существуем телом, которое именуем словом. Но в мысли мы есть в идее. В ней мы отвлекаемся от места и времени жизни. Но наше существование в ней является общим и абстрактным. В ней мы есть не сами по себе, но коллективным, собирательным образом.
Я же представляю идею особенным, а не всеобщим образом, конкретно, а не абстракто в виде образа самого себя. Мой образ идеи есть семя, сперма, как у стоика, а не платоника. Попав в благоприятную почву, в такую душу, какой была идея у моего отца, она растет, взрослеет и становится реальным человеком, способным выражаться, раскрываться на словах.
Так что понимать его следует понимать не однозначно, как смысл в термине ученого учения, но двусмысленно, в зависимости от характера лица. Один и тот же мотив в своем личном воплощении, в