мол, извини, старик, ты же знаешь, я бы с радостью…
А Паша, низкорослый, худой, патлатый, отчаянный бабник, дважды разведенный, с утра до ночи занятый на работе, бросил все свои дела, оставил очередную сердитую девушку ждать себя и повёз Саньку на дачу, не задав ни одного лишнего вопроса. Печку растопил, сварил и заставил съесть пару картошек и выпить чаю. На следующий день снова приехал и снова растопил, и снова сварил, и заставил съесть. И на следующий. А это, если в два конца брать, два часа одной только езды, и не по самой хорошей дороге. И часа два на всё остальное.
А потом ещё и доктора привёз, серьёзного пузатого дядьку, но и сердитого. Столько ругани, сколько от этого доктора, Санька в свой адрес давно ни от кого не слышал, если вообще когда-нибудь. Мохнатые брови доктора мультяшно вздёргивались вверх, когда он сердито поражался Санькиной глупости.
От него же, от этого доктора, Санька узнал, хотя и не спрашивал, что его соперник в реанимации, что жить будет, но высокий шанс, что в состоянии более овощном, чем человеческом. Боксировать, во всяком случае, больше не будет, это точно – дай бог, чтоб на ноги встал и ходить начал.
- Я тоже больше боксировать не буду, - пробормотал Санька, уже сквозь сон, который навалился необоримо от вколотого ему доктором снотворного.
На следующий день, проспав больше двенадцати часов, Санька обнаружил, что может и хочет шевелиться, как-то жить. По крайней мере, есть и испражняться. Левое плечо ныло слабо, лицо почти не саднило, синяки медленно, но неотвратимо начали желтеть. Появляться в приличном обществе с таким рылом было бы рано, но, с другой стороны, и с нормальным рылом появляться там было ни к чему. Приличное-то оно только по названию.
Он слишком хорошо помнил последний бой, чтобы хоть кого-то считать приличным, кроме, может быть, Паши и доктора, который не только смазал все Санькины больные места, вколол снотворное, но и выписал ему бюллетень сразу на неделю. С оптимистичным диагнозом «Лёгкая травма головы». Времена настали такие, что бюллетень могли и не оплатить, но хоть за прогулы не уволят. Да хотя бы и уволили – Саньке это было всё равно.
О том, что надо ехать в больницу, сдавать анализы, делать рентген, томограмму и что-то ещё неразборчивое, нацарапанное на ворохе бумаг, оставленных доктором, думать не хотелось. Там ещё был рецепт на антидепрессант, с тоже неразборчивым названием и тревожным “Cito!”. Санька решил антидепрессант не покупать, потому что впадать в депрессию не собирался. Пусть другие в неё впадают, если охота.
Он надел, стараясь не особенно поднимать левую руку, тёмный пуховик, когда-то бывший пухлым, но совсем истощавший, и вышел из дачного домика на широкое длинное крыльцо с могутными сосновыми перилами.
Крыльцо было единственным, чем он попытался усовершенствовать утлый домишко с тех пор, как дача свалилась ему по наследству. Хотел сидеть под навесом в плетёном кресле-качалке, пить кофе и посматривать из-под широких полей шляпы на вздыбленные над грядками задницы соседей. Оказалось однако, что кресло надо каждый раз вытаскивать из дома и затаскивать обратно, потому что дачники из особо простодушных норовили уволочь его с собой, в своё дупло. Это казалось забавным, но лишало всякого удовольствия, и крыльцо осталось громоздким и занозистым архитектурным излишеством.
Заваленный покрытыми тонкой ледяной коркой и медленно проседающими под апрельским солнцем сугробами, коллективный сад, сборище разнокалиберных дач, казался чем-то придуманным, театральным, декорацией к несостоявшемуся спектаклю.
Старый пышный боярышник у крыльца, усыпанный яркими красными ягодами, усиливал ощущение театральности. И свиристель на его ветке. Одна. Или один. Обычно они прилетали стаями ещё в феврале, облепляли дерево и добросовестно обклёвывали. А в этом году задержались надолго. И весна задержалась. Поверить невозможно, что через пару недель всё растает и замелькают над грядками обтянутые трико и старыми джинсами задницы.
Птица, наклонила голову, посмотрела на Саньку, склюнула и проглотила ягоду, коротко и сердито цвиркнула, будто выругалась, и унеслась в пространство, растворилась.
3
Паша подъехал в половине одиннадцатого, когда Санька уже раздумывал, не пойти ли к шоссе, не подождать ли там проходящий междугородний автобус, чтоб вернуться в городское дупло своё, где наверняка часто и бестолково звонил телефон. Идти не хотелось, ждать на насквозь продуваемой остановке не хотелось тоже.
И тут ангел-хранитель Паша – завывает на первой передаче, преодолевает раскисший снег на безусловно условной дачной дороге. Насколько вовремя он появился, Санька только потом оценил, после. Избавил от лишних объяснений – это как минимум. Жизнь всегда не такая, какой кажется, но иногда, и только иногда, начинаешь думать, что кто-то сверху, или по крайней мере извне, ей руководит. Не всей, а так, фрагментами. Иногда – чтобы помочь, чаще – чтобы посмеяться. Правда - сам с собой мысленно соглашался Санька, - чувство юмора у этой сторонней силы очень необычное, не всегда понятное.
- Ты хоть в прокуратуру в таком виде не заявляйся, - хмыкнул Паша, когда Санька забросил в машину сумку, такую же тощую, как его пуховик, и забрался на переднее пассажирское сиденье.
- Что мне там делать? – удивился Санька. – Побреюсь, когда ссадины заживут. Или ты поцеловаться мечтал?
- Твой этот, как его, Михалыч звонил, - объяснил Паша, не обращая внимания на дурацкую шутку. – Тебя следователь разыскивал.
- Им что, - удивился Санька, - свидетелей не хватает? Вроде, полный зал был. Или те в показаниях путаются?
Теперь Паша вспахивал дорогу задним ходом, потому что развернуться тут было негде. И мотор завывал сильнее, чем на первой передаче, и шанс застрять в мокрой снежной няше был выше, так что реагировать на вопросы он начал только тогда, когда выкатился за ворота, кое-как развернулся и поднялся, скользя, скатываясь, помогая машине матом, на твёрдую поверхность международного шоссе. Тоже не шикарная была поверхность, изъеденная колдобинами, но всё же лучше садовой грунтовки.
- И откуда у него твой номер? – добавил Санька.
- А я же на его юбилей звук выставлял, - объяснил Паша. – Ты ж сам меня туда пристроил.
- А-а-а, да, - вспомнил Санька. – Вроде, так недавно было, и так всё изменилось. Был приличным человеком – и таким говном оказался. Скотина. Идёт он нахер.
- Я так понял, - поделился Паша, - что то дело то ли вообще не открыли, то ли открыли и сразу закрыли.
- Тогда какого хера меня прокуратура ищет? – раздраженно спросил Санька. – Букет вручить? Автограф взять?
- Не знаю, - пожал плечами Паша. – И Михалыч твой, похоже, не знает.
- Он больше не мой, - Санька с трудом подавил раздражение. – Насрать на него. Давай в аптеку по дороге заедем, рецепт отоварим. Так, на всякий случай. Чтоб кому-нибудь по балде не настучать. Ну, или наоборот, чтоб мне никто не настучал.
Лицо пожилой аптекарши, пухлое, мягкое, сморщилось ещё больше, чем уже было от природы, и – ни здравствуй, ни прощай – тётка прокаркала:
- Нет «Боярышника», закончился.
Паша, который предлагал Саньке остаться в машине, согнулся у него за спиной от хохота.
- А свиристели есть? – сердито поинтересовался Санька. – Или тоже улетели?
Он протянул аптекарше рецепт и повернулся к Паше за пониманием и сочувствием, но тот уже выходил из аптеки, согнувшись от смеха и размазывая по лицу ладонью слёзы.
Тётка посмотрела на рецепт, полезла в аптечные недра под прилавком и выудила оттуда квадратный картонный столбик с флаконом внутри.
- Спасибо, - вежливо поблагодарил Санька расплачиваясь. – И кстати, могли бы извиниться.
Извиняться она не стала, только молча посмотрела на Санькино побитое и давно не бритое лицо пустыми глазами.
4
Паша буквально заставил Саньку залезть в машину.
- До подъезда довезу, - сказал сердито и решительно. – Нечего с такой мордой по улице ходить.
Санька предпочёл бы пройтись, но спорить не стал. В самом деле – увидит кто-нибудь с работы, решит, что он побывал в глубоком запое и мучается теперь тяжким похмельем. Иди доказывай потом, что не верблюд. А если кто-то смотрел бой по телевизору, то и тем более укрепится в мысли о запое – причина-то вон она, все же видели. Любой бы запил.
- А тебе это можно принимать? – Пашина заботливость простёрлась в мутное будущее. – В смысле, таблетки. Это же этот, как его… ну… скажи, и я скажу.
- Допинг, - подсказал Санька. – Мне фиолетово. Я больше в их игры не играю. Я всегда по правилам играл. А они их нарушили. Не знаю, для чего. Рефери, судьи, сраный Вадим Михалыч – все. Михалыч раньше был приличным человеком, между прочим. Оставался бы приличным, полотенце бы на ринг бросил. Минимум за минуту могли бой остановить и этому недоумку, который в коме отдыхает, победу присудить. Хотя правильней было его дисквалифицировать, но я б даже спорить не стал бы: победил – и хрен с тобой. Скоты. Кивали друг другу, головами тупыми помахивали – думали, что я не вижу. Сволочи редкостные. Хотя их теперь столько, что уже и редкостными не назовёшь.
Паша покивал рулевому колесу и согласился:
- Ладно. Я в этом всё равно ничо не понимаю.
- Я уже, похоже, тоже, - вздохнул Санька. – И понимать не хочу.
- Значит, в магазин заедем, - Паша умел переключать тему с далекой и непонятной на понятную и близкую, как переключают передачи, с высокой на низкую.
- Давай, - согласился Санька, вспомнив, что варёная картошка за три дня успела опостылеть и что теперь пару месяцев смотреть на неё не захочется, на эту еду бессилия и отчаяния.
Паша свернул с улицы, когда-то давным-давно застроенной пленными немцами по пленным немецким проектам, в другую, более позднюю эпоху, хотя тоже пока ещё не очень позорную, эпоху солидных кирпичных пятиэтажек. Стоянка перед магазином, родившимся ещё позже, в одно срамное время и плавно перешедшим в другое, ещё более срамное, была плотно забита, Но Паша всё-таки нашёл место в грязном углу её, сначала высадил Саньку, которому иначе было бы не вылезти в тесном пространстве, потом задом въехал в низкий обледеневший сугроб и замер.
Перед входом в магазин молодая пара пыталась засунуть большой продолговатый арбуз в линялую, сшитую из лоскутов тряпичную сумку и бодро переругивалась.
- Прекрати, - сердилась девушка, стройная, миниатюрная, в короткой лёгкой дублёнке и такой же шапке с белой оторочкой, - хватит, перестань уже наконец, ты его туда не засунешь, ты мне её порвёшь.
И стонала, будто от его беспросветной глупости утратила дар речи.
- Не порву, - пыхтел, потея от напряжения, молодой человек в потёртом тёмно-синем пуховике, джинсах, забрызганных грязью чуть не по колено, и дешёвых тяжёлых ботинках, – Не такой уж он большой.
- Не влезает же, - возмущённо мяучила девица, будто молодой человек собрался терзать ее молодую упругую плоть раскалёнными клещами, - прекрати! Лучше просто руками.
- Ага, - юноша явно с трудом удерживался от того, чтобы тоже не начать орать, - а если он из рук выскользнет?
- Не выскользнет, если прижимать покрепче.
- Ага. А прижимать его ты мне предлагаешь?
- Видишь? – пожаловался Санька успевшему вылезти из машины Паше. – Я б такой девушке в день по два арбуза приносил бы,
Понравилось