Мы встретились с моим другом в сквере у памятника Добролюбову, не виделись до этого много лет. Обнялись и начали говорить сразу обо всём.
– Пойдём, прогуляемся по местам нашей юности, – предложил я. – Загнём кружок по Большому проспекту и близлежащим улицам.
– Конечно, – с задорной готовностью поддержал он. – Помнишь, как в ресторане «Чванова» на Витькиной свадьбе гуляли?
Неожиданно всплыло в моей памяти полузабытое событие. А сейчас здесь не поймёшь что, то ли ремонт, то ли, вообще, снести хотят. Чего только в нём не было за эти годы. Помню в девяностые, магазин одежды сделали, я итальянский свитер, кстати, приличный купил у них. Потом книжный магазин какой-то нелепый открыли, весь детективами и дешёвыми дамскими романами забитый. А ведь ресторан исторического значения. В нём и Есенин, и Шаляпин гуляли. Мы прошли чуть дальше. А здесь, на углу Большого проспекта и Ропшинской, знаменитая булочная Филиппова с кофейней находилась. В ней за стаканом морса Александр Блок часами сиживал – жизнь наблюдал. Павел – мой друг, с интересом слушал.
Описав круг воспоминаний, – пройдя по маленьким уютным улочкам нашей молодости, правда, в чём-то неуловимо изменившихся, мы оказались рядом с тем же сквером, перед шикарным магазином готовой одежды.
– Павел, а помнишь, как в десятом классе ты пару раз заваливался сюда, ко мне, в компании девчонок?
– Да, конечно, помню. Ты тогда таким пижоном ходил с длинными волосами и шляпу с широкими полями надевал, когда начальства в зале не было. Раньше здесь был большой книжный магазин, а ты, кажется, то ли курьером, то ли каким-то книгоношей устроился.
– Всё правильно – железная у тебя память. Нечто среднее между курьером по поручениям и доставщиком книг по заказу на небольшие расстояния в черте города. А что, живая работа – ездишь по городу с ветерком, правда, посылки бывали иногда тяжеловатые. Но что делать, пришлось тогда в десятом в вечернюю школу перейти, очень деньги семье понадобились. Да, славное было время. Магазин был популярный в городе, интеллектуальная элита съезжалась сюда. Вечера поэзии устраивали, различные встречи с актёрами. А сейчас – вот, бездушные манекены с отсутствующими лицами в витринах стоят и такие же точно ребята на входе, только дышат и изредка лениво двигаются.
Мы замолчали.
– Ты знаешь, Паша, Мне сейчас как-то вспомнилась, на ум пришла одна история, когда я тебе о Есенине упоминал, о ресторане «Чванова» рассказывал.
Совсем недолго, может быть, с месяц, работал вместе со мной в магазине очень пожилой мужичок – мне в дедушки годился. Может он, как-то по договору устроился, но не суть важно. Зимой нас снарядили с посылками в одно время и в близкие по адресу места. Вышли мы вместе, проходим мимо «Чванова», он и говорит: «Хорошо бы зайти сюда погреться, чаю горячего выпить». Я отвечаю, мы же с пачками книг, как-то неудобно. «Да, пожалуй, не с руки. Ну, что ж, зайдём в пирожковую, тут рядом». Я, как сейчас помню, взял кофе и пирожки, а он два стакана горячего дымящегося чая без пирожков. Один стакан накрыл блюдцем, чтобы не остывал и продолжил, будто наш разговор не прерывался: «А ведь в этом ресторане «Чванова» – теперь-то он «Приморский» называется, с Сергеем Есениным познакомился». Ну, я паренёк книжный был, с повышенным любопытством.
– А как познакомились, расскажите?
– Случилось это, кажется, году в 1924. Я, ещё совсем молодым хлопчиком был, немного тебя постарше. Устроился работать в одно издательство, на Невском, как и сейчас, разносчиком и порученцем. И посылают меня однажды, значит, по адресу сюда, на Большой проспект Петроградской, в ресторан «Чванова», с несколькими новыми книжками, они только из типографии. Начальник мне объясняет: приедешь к ресторану и скажешь швейцару, чтобы вызвал поэта Есенина – ему, дескать, как заказывал, привезли только что вышедшую новую книгу его стихов – контрольные экземпляры. Ну, натурально, я всё по приезде так и сделал. Швейцар меня впустил. Стою у входа, оглядываюсь, всё красиво, вокруг зеркала блестят, я раньше-то никогда в ресторанах не был. Выходит Есенин – такой весёлый, немного, кажется, под хмельком. Смотрит он на меня сверху лестницы и машет мне, давай поднимайся. Швейцару приказывает: «Пропустить и раздеть». Я своё лёгкое пальтишко скинул в гардероб и протягиваю ему несколько книг, перевязанных бечёвкой. А он так душевно за локоть меня взял и говорит: «Погоди, что книги привёз хорошо, а сейчас пошли за стол, посидим». Я замялся, одет-то был плохо и отвечаю: «Неудобно как-то, я ведь никого там, кроме вас, не знаю». Есенин захохотал: «Да, ты не тушуйся, малый, меня теперь знаешь и хорошо, а с остальными я тебя познакомлю. Как тебя звать-величать?»
– Тихон.
– Ну, вот и славно, пошли в зал.
Я хотел ему сказать, что его, наверное, вся страна знает, а я ещё два года назад на вечере поэзии видел, но не успел, мы уже к столу подошли. «Представляю, – и хитро улыбается – мой давний знакомый Тихон, новую книгу из издательства привёз».
Помню за столом человек пять сидело – все одобрительно загудели и стали со мной ручкаться – знакомиться, имена свои называть.
Двоих Сергей Есенин сам представил: Видишь, барин, какой – Анатолий Мариенгоф.
Мне он показался лощёным денди, высокомерным, с усмешкой, но руку пожал крепко, по рабочему.
– А вот, Тихон, – это первый крестьянский поэт после меня – Николай Клюев, знай.
– Не раздавал бы ты места, Серёженька, ненароком ошибёшься.
– Шучу я, Микола, ты, брат мой старший в поэзии. Истинно говорю. Запоминай, Тихон, может, кому расскажешь, или где запишешь.
Усадил меня Есенин за стол рядом с собой, угощать стал, шампанское наливать, я так не особенно ел – смущался. А шампанского только полбокала и выпил, не больше
– Ну, я вижу, ты парень скромный. Посиди пока, поешь, не стесняйся, а я пойду, позвоню.
Приходит обратно минут через десять, весёлый, глаза мутноватые, но поблёскивают и говорит мне тихо на ухо:
– Выйди в вестибюль, мне надо кое-что сказать тебе. Я вышел. Он меня за плечо так приобнял, как старого друга: Тихон, выручай, надо съездить за одной барышней, я только что с ней договорился. Я тебе денег на авто, туда и обратно, дам и адрес запишу. Мне, сам понимаешь, компанию оставлять не к лицу, сейчас самые, что ни на есть, литературные баталии у нас пошли.
– Конечно, говорю, съезжу, привезу.
Приехал по адресу, автомобиль внизу ждёт, поднялся на пятый этаж, звоню…
Взглянул ещё раз в записку и подумал, что адрес есть, а ни имени, ни отчества девушки не написано… Дверь открылась и передо мной стояла хорошо одетая, как сейчас помню, в вечернее платье, стройная девушка. Моего возраста, может быть, на год – на два постарше – лет двадцати двух. Что-то, пожалуй, было в ней необыкновенное и отражалось в выражении глаз: печальных, но не унылых, потому что чувствовалось, что живые искорки, сверкающие в уголках глаз, вместе с улыбкой могут заиграть неожиданно и пролиться, словно грибной дождь через тучку в солнечный день. Девушка была среднего роста с чудесной матовой, немного смуглой кожей с густыми тёмно-каштановыми, не коротко подстриженными волосами, как все тогда носили, а довольно длинными, спадающими на плечи.
– Знаешь, Никита, она поздоровалась со мной, так нежно - благожелательно, как будто я её самый близкий друг и знакомы мы уже сотню лет. Улыбнулась уголками губ с ямочками, веришь, я почувствовал, будто горячая волна внутри меня плеснулась, под сердцем тревожно засосало. Всеми чувствами ощущаю – влюбился, сразу наповал, а умом понимаю, куда же мне, она ведь для Есенина создана.
– Авто внизу ждёт.
– Да, конечно, я уже готова, буду через две минуты. Вы проходите, пожалуйста, в прихожую – присядьте. Я сейчас.
Действительно, через две минуты вышли, сели и покатили по весеннему, покрытому талой водой Ленинграду. Я молчу, не знаю о чём говорить, боюсь показаться навязчивым, и она молчит. Потом осторожно так, как будто извиняясь, спрашивает: Простите великодушно, как вас звать? – Тихон, – отвечаю. Она улыбнулась, но своего имени не назвала.
Приехали мы быстро, я вышел из машины, руку ей подаю, она вспыхнула румянцем и говорит: Что вы, Тихон, я же не барыня, спасибо большое, что съездили за мной. Эта её милая простота окончательно меня покорила. Заходим в ресторан, а Есенин, как будто знал, когда мы приедем, ждёт, кудри свои желто-серые поправляет. Гардеробщик уже звенит номерками, с шиком наши пальто принял в нежные объятия, Сергей Александрович щедро ему чаевые всыпал в карман. Подходим втроём к столу, Есенин бережно девушку под локоток держит и объявляет: Позвольте мне представить вам, други мои, мою очень близкую знакомую – Незнакомку… Произнес он эти слова со значением, через паузу. Все разом невероятно оживились, разволновались, и вопросы посыпались градом. Больше, кажется, от Мариенгофа. Почему же незнакомка, как понять, не Блоковская ли незнакомка?
Есенин руку с раскрытой пятернёй предостерегающе поднял: Ты что, Анатолий, против Блока имеешь? Я тебе, кажется, рассказывал, что именно Ляксандр Ляксандрович меня первый в Петербурге принял и в большую литературу рекомендовал. Я же с вокзала, как приехал, чуть не через весь город, прямиком к поэту Блоку, потому что ценил его очень. Он меня чаем угощал, а я за разговором, восхищаясь им, не заметил и целую ситную булку умял, он даже глазом не моргнул. Ещё и яичницу предложил, от которой я, наглец, не отказался! Угощайтесь, говорит, угощайтесь, я уже чай недавно пил. А потом к тёзке, Сергею Городецкому, с рекомендательным письмом направил. С ним мы вскорости сдружились.
[justify]За столом сразу
