Сказать, что я не вспоминал Соню, пока жил с женой, будет неправда. Помнил и вспоминал наше недолгое знакомство почти каждый день. Вначале с грустью, а с годами с лёгкой печалью ностальгии о молодых, прекрасных временах. Как-то в том 1972 году заехал на Литейный, там знаешь, рядом с букинистическим магазином Ахматовский садик, можно дефицитные книги с рук купить, или обменяться книгами. У меня с собой деньги были, как раз пенсию получил. Походил, посмотрел, что продают и ещё решил в букинистический заглянуть. Там помимо книг антикварные гравюры продают, бывает живопись, иногда подлинники висят, не очень известных мастеров, но всё же, старые открытки и фотографии. Хожу, рассматриваю… Сразу, как-то не поверил своим глазам, зрение-то у меня неважное, прошу продавщицу показать мне поближе фотографию в красивой, элегантной, кажется, серебряной рамке. Подношу к глазам, так и есть, фотография молоденькой Сони! Красивая, с нежно-романтичным выражением глаз, непослушная густая чёлка выбивается из-под маленькой шляпки с козырьком. Повернул фотографию, а на обратной стороне, уже выцветшими сиреневыми чернилами подписано: «Сергею Есенину, на память, от его Незнакомки. 28 декабря 1925 год». Не в ту ли роковую ночь в «Англетере» Соня подписала эту фотографию? Вспомнилось, как она сиреневыми чернилами записала мне свой телефон. Девушка – продавщица говорит мне: «Рамочка серебряная, на обороте проба стоит, можете убедиться» Я отвечаю, спасибо, уверен, что так и есть.
– Скажите, пожалуйста, а кто принёс эту фотографию?
– Молоденькая девушка, ей очень деньги нужны, она меня даже попросила, если купят, позвонить сразу. И телефон оставила. Сто десять рублей, дороговато, конечно, но рамка старинная, хорошей работы и настоящее серебро.
– Конечно, конечно, я покупаю.
Пенсия моя, в аккурат сто пятнадцать рублей при мне.
– Девушка, а вы не могли бы позвонить сейчас той девушке, которая принесла эту чудесную рамочку. Мне кажется, что я могу её знать.
– Да, конечно, обождите.
Через минуту продавщица вернулась.
– Я позвонила, она сказала, что будет через двадцать минут. Подождёте?
– Обязательно! И два часа бы ждал.
Она появилась передо мной легко и неожиданно, чем-то неуловимо напоминающая Соню.
– Здравствуйте, вы купили фотографию в серебряной рамке? – спросила она беспокойным голосом.
– Да, я. Извините, кем вы приходитесь Соне?
Она почти не удивилась вопросу.
– Внучкой.
– А бабушка, когда-нибудь говорила вам о человеке по имени Тихон?
– Боже мой, неужели это вы, – её глаза радостно блеснули. – Эта фотография оказалась здесь и благодаря вам.
– Почему мне?
– Вы знаете, мне кажется, что лучше бабушка вам всё расскажет. Вы не хотите навестить её, мы живём совсем недалеко.
– Значит, всё по-старому, не переехали. Очень хочу, сколько лет не виделись.
Мы поднялись по знакомой лестнице. Ничего не изменилось за долгие годы, только старинную дверь немного подновили.
– Бабушка, я с гостем пришла.
– Извините, как ваше отчество? – тихо спросила она.
– Прокофьевич.
– Представляешь, с Тихоном Прокофьевичем.
– Боже мой, Тихон, жив, здоров, я молилась за тебя всю войну, с той нашей последней встречи. А вот я, видишь ли, плоха. Поэтому прости меня великодушно, буду сидеть к тебе в кресле спиной и разговаривать. Хочу, чтобы в памяти осталась у тебя той, молодой – Есенинской поры. Считай это последней причудой Незнакомки. Мне недолго осталось…
У меня всё сжалось внутри.
– Соня, зачем ты так говоришь?
– Это правда. Я знаю, что говорю, Тиша.
Такая грусть и теплота прозвучала в её обращении, что напомнила мне голос мамы.
– Представляешь, Тихон, несколько дней назад снится мне сон, совсем как явь. Я могу поклясться чем угодно, что это было всё-таки видение, сквозь мои полуприкрытые глаза. Состояние странное, будто приоткрыли мне краешек занавеса и показали другой свет. Вижу тебя среди серой, словно покрытой пеплом пустыни, среди засохших деревьев без листьев, с отпавшей корой. Стоят они, похожие на обнажённых людей с голыми, незащищёнными душами, проросшими в деревьях. Смотри, – говоришь мне, – высохли совсем, потому что умерли не своей смертью – загублены. Ходишь от засохшего дерева к дереву, притрагиваешься к ним осторожно, ласково и имена поэтов называешь – друзей Есенина: Николай Клюев, Иван Приблудный, Сергей Клычков, Пётр Орешин, Павел Васильев и вдруг обхватил одно большое дерево, не засохшее, а из него смола, как слёзы сочится, и шепчешь – Сергей Есенин, только один из них по своей горькой воле из жизни-то ушёл. Не смог, видно, совладать с болезнью. А дальше искать что-то начал и, потом так радостно мне показываешь раму без картины и говоришь: « В неё бы вставить твою фотографию, как память о тех поэтах, которые ушли из жизни, а для тех, кто жить будет – останешься навсегда. Я когда из видения вернулась, всё сразу поняла. Я ведь, Тихон, тогда в «Англетере» Сергею Александровичу кроме крестика, который на тебя надела, ещё вот эту фотографию в рамке привезла, но уже не увидела его. Он, истинная правда, Тихон, хотел жениться на мне. Говорил, что пока никому рассказывать не станет, только по секрету скажет мужу его сестры Василию Наседкину. Тогда, на вечере, посвящённом пятилетней годовщине его смерти, Наседкин, смущаясь, долго смотрел на меня, и всё-таки сказал: «В ту зиму Сергей в Ленинград ехал не только с литературными планами, а вышло – за своей кончиной, он жениться хотел на вас, и внешность мне вашу подробно с любовью описывал. Приятный был человек Василий, знаю, что бедный расстрелян. Мы, Тиша, с внучкой Асенькой одни остались на свете. Муж мой на войне погиб – не отмолила, значит, так суждено, не ропщу. Любимая дочка с зятем геологи, в тайге на вертолёте разбились, десять лет назад. Пенсия у меня небольшая. Ася на дневном в Университете учится, да ещё на лекарства много денег уходит, совсем прижало. Когда, можно сказать, во сне увидела тебя – решила, вещий сон. Асеньку попросила, чтобы рамку с фотографией в магазин снесла. Знала, что приходят туда интересные люди, историки, коллекционеры. Если не ты увидишь, так всё равно в хорошие руки попадёт. Но знаешь, я каким-то шестым чувством ощущала, что увижу тебя обязательно. Видение не простое – пророческое».
– Асенька, возврати, пожалуйста, Тихону Прокофьевичу деньги.
– Соня, что ты говоришь?! Нет, нет, ни в коем случае. Пускай это будет, хоть маленькая, помощь от меня.
– Один раз в жизни ты и так помог мне – спас от голодной смерти!
– Соня, дорогая, неужели я мог поступить по-другому!
Мы оба замолчали взволнованные. Она немного повернула лицо в мою сторону, и я увидел, как ввалилась и пожелтела у неё щека. У меня запершило в горле, я боялся выдать свои чувства, нечаянным всхлипыванием и, едва сдерживаясь, спросил у Аси, где ванна, помыть руки? Наклонившись над краном, я несколько раз плеснул в лицо холодной водой, ручьями перемешавшуюся с потоком хлынувших слёз. Постоял, собрался с духом и вернулся обратно в комнату. Соня заговорила ослабевшим голосом.
– Тихон, когда наступит конец, это случится уже скоро, ты, пожалуйста, прошу тебя, не приходи прощаться со мной. Мне бы очень хотелось остаться в твоей памяти молодой и привлекательной, потому что ты для меня молод и прекрасен. Когда это произойдёт, Ася позвонит тебе и скажет – оставь ей телефон. Ты в этот день помяни меня в церкви, вместе с Сергеем Александровичем. А на сороковой день, хочешь, приезжай сюда – душа моя отлетая, будет радоваться.
Я тихо попрощался и ушёл. Через полмесяца позвонила Ася и сказала, что бабушки больше нет на земле…
[justify]На девятый день после кончины Сони хотел я положить какую-то бумажку во внутренний карман пальто, сунул руку, чувствую там большая дыра. Сел зашивать, пальто на коленях разложил, переворачивая, почувствовал за подкладкой какие-то бумажки, исхитрился, выуживаю из дырки четыре бумажки по двадцать пять рублей и одна десятка. Ровно сто десять рублей, сумма, которую я за рамку заплатил. Свои деньги я всегда в портмоне ношу, в кармане пиджака. Наверное, когда я в ванную вышел, Соня попросила Асю положить мне деньги в карман пальто, дыру, конечно, в спешке, девочка не почувствовала. Но знаешь, не покидает меня мысль, что это последняя
