– Сергей Александрович, сейчас наступил такой момент, когда я хочу объяснить вам и вашим друзьям тайну моего имени.
– Я ждал такого случая, моя загадочная девушка, но право жаль расставаться с волнующей тайной, – произнёс Есенин ласкающим голосом.
– Я обожаю Александра Блока, но, к сожалению, дело в другом. Видите ли, особенной загадки в этой странности нет. Просто мой отец иностранец и к тому же ему всегда нравились очень пышные, женские – понятно, иностранные имена. Одним из них он и нарёк меня. Мне с детства не нравилось моё имя, жутко претенциозное и длинное. Из него я позаимствовала лишь две буквы, чтобы была хоть какая-нибудь связь с настоящим именем. Ну вот, кажется, и вся история. Зовите меня, пожалуйста, Соня.
– Занятная история, в ней есть литературное сплетение, – с интересом глядя на Соню, негромко проворковал из угла Клюев.
– Одно плохо, – со вздохом продолжила Соня, как бы отвечая Клюеву – не очень хорошо жить с чужим именем, будто ты от собственной судьбы отказываешься, а какую тебе взамен свыше дадут – Бог весть? Может, чью-нибудь ненужную, неудачливую, брошенную.
Все, включая Есенина, удивлённые неожиданным философским поворотом предопределенности имени и судьбы, на время притихли и призадумались (казалось, каждый о своём).
Я смотрел сбоку на Соню, любовался (теперь уже зная, как её зовут) её тонкой, нежной шеей, мягким овалом лица моя любовь разгоралась всё сильней и сильней, будто костёр, в который яростно бросают и бросают сухие поленья. Есенин, видно заметив, что у меня жар пошёл по лицу, наклонился ко мне и как старший брат наставительно зашептал: Тихон, ты держи себя, не влюбляйся в барышню – Соню. Непростая она, тяжело тебе с ней придётся, может так сложиться, всю жизнь занозой в сердце сидеть будет – не вытащишь.
Я, конечно, из уважения его выслушал, но значения особенного наставлению не придал. Молодой был, двадцать годков, какой уж тут расчёт. Посидел я ещё, наверное, с полчаса, полюбовался тайком Соней, чтобы остальные не замечали, и ушёл, как говорится, по-английски тихо, не прощаясь. Только Сергею Александровичу сказал, что благодарю за угощение, пора уходить. Он мотнул головой: «Иди» и добавил: «Приходи на мои вечера и помни…»
Я и теперь, по сей день, всё помню.
Прошло с того вечера в ресторане недели две. Крепился я, крепился, сдерживал себя и всё-таки не выдержал, приехал к Соне, позвонил в дверь, волнуюсь, как маленький мальчик. Она открыла, удивилась и сразу спросила с тревогой:
– Что-нибудь случилось с Сергеем Александровичем?
– Да нет, ничего, я сам по себе. – Извините меня, Тихон, проходите в квартиру.
Из дальней комнаты послышался взволнованный женский голос: Дочка, кто там? – Не волнуйся, мама, это ко мне.
– Соня, если вы не заняты, может, сходим в кинематограф? В «Титане» какой-то новый фильм вышел.
Она согласилась. Потом я ещё раза два или три её в театр приглашал. Помню на какую-то постановку Мейерхольда. Слышал о таком режиссере?
– Да, читал о нём, авангардные спектакли ставил.
– Всё верно. Знаешь, скажу тебе, ухаживал я за ней трепетно. Сидим в театре рядом, я лишний раз вздохнуть боюсь, чтобы ей, не дай Бог, не помешать. В своей уже долгой жизни я больше ни к кому так не относился. Она, конечно, всё чувствовала и понимала. Относилась ко мне очень вежливо, слушала мои редкие рассуждения очень внимательно, иногда серебристо так смеялась, – обворожительно. В театральном буфете всегда от моих угощений отказывалась, да ещё пыталась мне деньги за билеты вернуть. Понимала, что зарабатываю я не густо, тогда большинство людей жило тяжело, не богато. Но я, конечно, деньги не принимал, а раз даже, почти с досадой высказал ей: «Соня, для меня счастье рядом с вами находиться в любом месте, а уж такую малость, как билеты, я могу осилить».
После моих слов она сразу как-то посерьёзнела, глаза опустила, будто с духом собиралась и произносит так тихо, со стеснением, покусывая губы: «Тихон, я, наверно, виновата перед вами, возможно не надо было сразу принимать ваши ухаживания и начинать наши отношения, но я не хотела обижать вас. Тем более что вы такой милый, добрый, приятный молодой человек. В одном только загвоздка, я всё время, думаю и живу другим человеком».
– Наверное, Сергеем Есениным?
– Да. Понимаете, Тихон, мне кажется, что я больше, чем люблю его, а возможно мои чувства и любовью не назовёшь. Я больше, даже, нежно жалею его. Он ведь во многом, как балованный ребенок – фантазёр. Познакомился со мной на улице, я домой возвращалась после его с Мариенгофом поэтического вечера. Есенин догнал меня и спрашивает с разбега:
– Как вас зовут, барышня?
Я в шутку отвечаю:
– Незнакомка.
– Вот, как здорово! Прекрасный образ у Блока. И у меня будет своя Незнакомка. Я так и буду вас всегда называть!
– Сергей – незаурядная личность, выдающийся, огромный поэт – и по всему видно несчастливый, раздёрганный, мятущийся человек. А ведь он ещё совсем молод, я знаю, ему и тридцати нет. Вся душа моя заполнена им. Поймите и простите меня, если можете.
Конечно, понял и простил. Хотя за что тут было прощать. К Есенину я не мог ревновать. Я сам его полюбил и за стихи, и со времени той, моей единственной встречи с ним, когда мне на миг показалось, будто со мной заботливый старший брат говорит.
После объяснения, около месяца я не видел Соню. Однажды, узнаю в издательстве, что в зале Городской думы на Невском, намечается большой поэтический вечер Есенина. Народу собралось много, не протолкнуться, еле сел сбоку, но в первых рядах. Время идёт и идёт, а он всё не появляется. Уже чуть не час, как вечер должен начаться. В зале недовольный ропот, шиканье, посвистывание. Наконец, Есенин вваливается, здорово выпивший, со злыми мутными глазами, стоит, руки в карманы чуть не по локоть засунуты, с пятки на носок покачивается, в зал вперился, желваки на скулах перекатываются. Кто-то ему крикнул, что мол, если себя не уважаешь, выпивший выходишь, так других уважай. Ну, в ответ и понеслось: «Кто тут есть, кто мне наливал, да я с вами за один стол, ни за какие коврижки и блага мира не сяду», и всё в таком роде. Некоторые мужчины собрались уходить, женщин за собой тянут, а те, как ни странно, упираются, хотят всё-таки остаться. Словесная перепалка между поэтом и гражданами продолжается и только разгорается… И вдруг я слышу громкий отчаянный женский голос. И вижу Соню, она к нему руку протянула, как будто в мольбе и повторяет: «Сергей Александрович, Сергей Александрович, вы не должны так, не должны!» Он головой встряхнул, будто ему в лицо ушатом ледяной воды плеснули, смотрит протрезвевшими глазами, и, вижу, шепчет одними губами: «Незнакомка, Незнакомка…» Потом железным голосом объявляет: «Сейчас я буду читать для моей очень близкой знакомой – Незнакомки». В зале, словно электрическая дуга пошла, такого успеха я в жизни моей не видал. Звучали его стихи и все были покорены. Его подняли на руки, как римского триумфатора, вынесли из зала, остановили движение на Невском и понесли к гостинице «Европейская», где он тогда останавливался. По пути галстук сорвали, вижу, чуть ли не шнурки из ботинок на память тянут, рукав от рубашки уже болтается. Есенин хохочет: «Отпустите, черти полосатые» и сквозь смех зовёт: «Соня, Соня, где ты, они же на части меня разорвут, растерзают, кровопийцы – спасай!» Некоторые из толпы головами крутят, где, кто такая Соня? Она скромно в стороне идёт, почти глаз не поднимает, но все-таки меня заметила, я недалеко от неё шёл, обрадовалась, машет рукой, зовёт подойти. Внутри всё запрыгало от счастья, что она рада мне и всё-таки пересилил я себя, только вежливо ей кивнул, быстро рванул куда-то в сторону, взглянув в последний раз на улыбающегося какой-то растерянной улыбкой поэта, среди ликующих и кричащих лиц. Не приблизился я к Соне, потому что волна ревности к Есенину хлестанула меня, как кнутом по щеке. Я знал наверняка, что если поговорю с ней, уходя, сердце изноется и ком в горле не один день стоять будет. Через некоторое время, конечно, устыдился я своей ревности к Сергею Александровичу.
Он замолчал, сделал глоток чая. Я осторожно поинтересовался, а что же было дальше?
– Дальше, Никита, вот как. Не видел я Соню с того вечера больше года. Знакомился на вечеринках с девчонками пару раз, не скрою, от тоски. Погуляешь, поговоришь – всё не то, перед глазами опять она стоит. И вот один раз в конце 1925 года, почти перед Новым годом, возвращаюсь раз из гостей домой очень поздно, точно не помню, но уже ночь была. Мои знакомые в доме рядом с «Англетером» жили, она в те годы гостиница «Интернационал» называлась и вижу около входа, закутавшись в воротник, стоит Соня. Конечно, в этот раз я не выдержал, подбегаю: «Соня, здравствуй, что ты тут делаешь, так поздно?»
– А, Тихон, вот ведь, где пришлось встретиться. Понимаешь, Сергей несколько дней назад в Ленинград приехал и сейчас здесь в «Интернационале» живёт. А мне сегодня вечером звонит и говорит, что ему так плохо, хоть вешайся. Просил меня: «Сонечка, Незнакомка моя, приезжай хоть на часок, тоска – выть хочется». Как после таких слов не примчишься? И то я долго не решалась, только к ночи собралась.
– А почему на улице стоишь?
– Швейцар не пускает, что-то там у них не положено.
[justify]Швейцар – солидного вида дядька, смилостивившись, молвил: «Ладно, девушка, заходите, если приглашены, что же на морозе дрогнуть, в вестибюле на диванчике подождите, пока я всё разузнаю, в каком номере остановился постоялец. И не спит ли? Так говорите в пятом номере? А вас, молодой человек, извините великодушно, впустить не могу –
