– Что же делать, Тихон, иди, уже поздно, а тебе ещё домой добираться по холоду на Петроградскую.
– Ничего, не замёрзну. Соня, я у тебя телефон никогда не спрашивал, мы и так договаривались, но теперь я к тебе заезжать не буду, а не позвонить, в волнении за тебя и Сергея Александровича, не могу.
– Да, конечно! И, попросив чернильницу, записала сиреневыми чернилами номер на блокнотном листе.
На следующий день по городу поползли чёрные слухи, что поэт Есенин покончил с собой – повесился! Не все верили, а ещё через два дня, 30-го декабря, я решился позвонить Соне. Трубку сняла, видимо, её мама.
– Извините, можно попросить Соню к телефону?
– Здравствуйте, молодой человек, дочери нет дома, она поехала в Москву на похороны поэта Есенина. Вы слышали об этой ужасной трагедии?
– Да, конечно.
Невыразимая горечь утраты застыла в груди, не позволив сказать более ни слова…
Тихон опустил голову, будто вспоминая прошедшее. Достал из пачки крепкую сигарету – «Памир» и стал нервно разминать её желтоватыми у ногтей от никотина, прокуренными пальцами.
– Соне я больше не звонил, понимая, что ей не до меня. Года через полтора, на каком-то комсомольском вечере с танцами, в клубе «Пролетарской молодежи» познакомилась со мной одна московская краля. Приехала что-то инструктировать, от Московского Горкома комсомола. В общем, перетащила меня к себе в Москву. Расписались мы официально и стали жить-поживать в двух её больших комнатах. Дела у меня в Москве шли хорошо, устроился работать в большой книжный магазин, через несколько лет дорос даже до заместителя директора. Дочь родилась. Хотел Соней назвать. Жена на дыбы, ноздри, как у породистой кобылки, гневно раздувались.
– Что это за дворянское имечко придумал? Надеждой назовём, как Крупскую. Я отвечаю ей:
– Надежда Константиновна, между прочим, из дворян.
– Советую тебе, муженёк, об этом ни с кем не трепаться. Жена Ленина безупречна. А если что и было – она перековалась.
Но чувствую, не могу я с ней дальше совместно жить. Понимаешь, было в ней какое-то жуткое сочетание дубовой идейности, с мелким мещанством. Есенина и Блока – на дух не переносила. Всё это хулиганско-интеллигентские стишки – говорила. Маяковского признавала только потому, что считался первым поэтом «Советской власти». Не любила и его поэзию, но на собраниях обязательно что-нибудь цитировала, бывало и наизусть. Мне временами казалось, что вместо души в ней одни лозунги и призывы поселились.
Продержался я с ней девять лет, пока дочь не подросла, всё-таки не выдержал, развёлся и обратно в Ленинград сбежал. Конечно, все эти годы Соню не забывал, особенно, когда Есенина читал. В конце 1937 года, когда вернулся в Ленинград, решился раз всё-таки позвонить. Долго к телефону не подходили, наконец, услышал чужой, недовольный голос: «Вам кого?» Я назвал. На несколько секунд повисло молчание.
– Они здесь больше не живут, и лучше вам по этому телефону никогда не звонить. До свидания.
Последние слова прозвучали угрожающим предупреждением. Вначале я был обескуражен, затем задумался. Нет, не могу так это оставить! Всё-таки надо приехать и разобраться. Адрес, конечно, помнил, как клятву.
Дверь открыла худая, высокая женщина, лет тридцати пяти, с высокомерным выражением лица и подозрительными, рыскающими глазами.
– Мне нужна Соня, извините, я не знаю её полного имени, она жила здесь с отцом и матерью, ещё в двадцать пятом году.
Женщина еще раз опасливо оглядела меня и лестничную площадку и жестом пригласила зайти в знакомую прихожую. Закрыв за мной плотно дверь, зашептала:
– Вы что, не знаете, какое сейчас время, из соседних квартир могут подглядывать и подслушивать.
Немного подобрев, продолжила:
– Значит так, нам с мужем эту квартиру дали совсем недавно, он очень ответственный работник главка. Единственное, что я знаю о предыдущих жильцах, так это то, что вначале забрали отца семейства, а затем через месяц, всю оставшуюся семью вместе с маленьким ребёнком и отправили куда-то в ссылку.
С маленьким ребёнком, мелькнуло у меня в сознании. Наверное, Соня вышла замуж.
– А куда в ссылку, вы не знаете?
– Да вы что, откуда же мне знать. Да и вам, молодой человек, я очень настоятельно не советую что-либо узнавать. Это небезопасно – связь с врагами народа.
Я поблагодарил, в общем-то, как оказалось, не плохую женщину и, задумавшись сказал себе: «Что я реально могу сделать для Сони? – Ничего». Куда мне пойти, к кому кинуться за информацией, кто мне будет что-либо отвечать, ведь для всех органов я же совершенно чужой ей человек. Никто не знал, что она бесконечно близкий, любимый мною человек! Но такие категории в официальных конторах не учитываются. С периодичностью раз в полгода, я все-таки звонил по её номеру, полагая, что из ссылки рано или поздно возвращаются – она не вечная. И даже, если её квартира конфискована и отдана, люди найдут возможность передать, что она возвратилась и где её, хотя бы, искать. Несколько раз, по-видимому, та же женщина, сухо отвечала, что никакой Сони здесь нет и живут совершенно другие люди. А на последний звонок в сороковом году никто не ответил. Несколько раз перезванивал, трубку не снимали. Молчание…
Тихон посмотрел на улицу, за стеклом проходили незнакомые люди, погружённые в свою бытовую жизнь, временами равнодушно окидывая взглядом пожилого мужчину в очках с толстыми линзами. А я заметил в его ответном взоре лёгкую тень презрения, как будто он хотел сказать, что я-то пережил высшее чувство в жизни, а вам, возможно, никогда не дано его испытать.
– Ты знаешь, Никита, судьбу наперёд не угадаешь… Началась война, меня призвали в первые дни. Воевал на Ленинградском фронте. Зимой 1942 года получил ранение средней тяжести и медаль. После медсанбата дали мне пятидневный отпуск – навестить мать, тем более, что я был единственный сын. Мама сильно ослабела. На четвёртый день пошёл я на Неву за водой. Там недалеко от берега длинная канавка продолблена, и много женщин вёдрами и кастрюлями воду черпают. Встал в очередь за одной замотанной в платки и в потёртом, когда-то кокетливом, осеннем, тонком пальтеце. Очередь подошла ей воду набирать, она наклонилась и заскользила, у края проруби скользко, как на катке. Я подхватил её, она поворачивается ко мне с благодарностью. – Боже мой, Соня! Обнял её, она тоже ко мне прижалась. Ну, конечно, набрал ей воды, и потащили к ней домой. Тащил, конечно, я и запретил ей на морозе говорить: «Придём к тебе, дома всё расскажешь». Пришли на её старую квартиру.
– А где люди, которые здесь жили, когда вас сослали?
– Значит, ты всё знаешь?
– Конечно, они всё рассказали, что знали.
– Соседи говорят, их забрали под утро, незадолго до начала войны. Воронок подъехал и всё, только женщина громко, навзрыд плакала.
Соня тяжело опустилась на стул, платки разматывает и рассказывает, не снимая пальто – холодно.
– Вначале арестовали папу, он в тридцать седьмом году работал главным инженером на военном заводе. Через две недели пришли за мужем. Кирилл работал в его подчинении. Мы познакомились с ним через пять лет после гибели Сергея Александровича, в 1930 году, на вечере его памяти в квартире поэта Павла Васильева. А ещё, через месяц после ареста мужа, забрали меня, маму и дочку и отправили в ссылку. Стандартный срок пять лет. Перед самой войной мне разрешили вернуться одной. Мама с дочерью остались за Уралом. Разрешили переписываться. От папы никаких вестей нет, говорят только, срок ему десять лет без права переписки. Муж передал весточку, что отпущен из лагеря, воюет в штрафном батальоне.
Я видел, что она устала, даже пока рассказывала. Щёки побледнели, и тени под глазами стали совсем иссиня-черные.
– Соня, Сонечка, да ты, видно, голодная! Будь дома, я скоро приду, у меня осталось немного продуктов.
Она только слабо улыбнулась и прикрыла глаза, показав, что слышит меня.
С Литейного на Петроградскую сторону быстро, изо всех сил, маршевой походкой, как в строю, совершил марш-бросок. Дома собрал всё, что осталось от пайка: немного хлеба, сахар, банка консервов и, каюсь, до сих пор простить себе не могу, немного от маминой доли отщипнул. Меня-то, вернусь в часть, кое-как, а всё-таки накормят, а насколько маме хватит? Обратно пришёл, уже еле дышал. У Сони дрожали губы: - Это всё мне?
– Только тебе, я завтра в полк возвращаюсь, переживу.
Она заплакала… Сняла с себя серебряный крестик на цепочке и надела мне на шею под гимнастёрку.
– Это наш семейный крестик, передать можно только очень близкому духовно человеку. Помнишь, тогда у «Англетера» я Сергею Есенину его хотела надеть. И ещё одну вещь с собой привезла. Не пришлось подарить. В последний раз увидела его, бедного, на «Ваганьковском». Тишенька, прошу тебя, хотя бы ты останься в живых! Я молиться за тебя буду изо всех сил, за тебя и мужа! За здравие воинов молитва всегда доходит до Спасителя!
Впервые она меня Тишенькой назвала. Стержень радости как будто во мне пророс. Может потому и жив остался, что молилась за меня Соня сильно, а я чувствовал, будто покров какой-то надо мной из любви моей и желания, хоть раз ещё увидеть её…
[justify]Под конец войны изранило меня, однако, сильно и контузило. Позвоночник задело, от
