— Это темпера… Краски изготавливались из натуральных камней, поэтому картины выглядят живыми, — гордо произнесла хозяйка замка.
«Да, масло не идёт ни в какое сравнение», — согласился про себя Леонардо. Художник увидел здесь и те, что он пока не закончил, и те, которые ещё толпились в его голове, ожидая своей очереди.
— Невероятно…
— Вы русский? — проговорила удивлённо Альма по-испански.
— Да, это мой гость, он из Санкт-Петербурга.
— О-о-о, я рада, я люблю эту страну… ваш балет, — герцогиня протянула Леонардо руку, — пройдёмте, я угощу вас хорошим вином.
— Скажите, пожалуйста, кто художник, — обратился он к хозяйке, указывая на картины.
Арье перевёл вопрос.
— Я сейчас расскажу.
На террасе уже стоял накрытый для гостей стол, чья-то заботливая рука постаралась. Вино как будто бы только что разлили. Как странно, Леонардо не услышал ни единого шороха, замок казался совершенно безлюдным. Герцогиня мягко опустилась в кресло и, сохраняя царственную осанку, отхлебнула из своего бокала. Она какое-то время смотрела на Леонардо и затем начала свой рассказ. Она будто поняла, что именно он должен был появиться здесь, чтобы взглянуть на спрятанные шедевры.
— Эти картины достались мне от моего давнего друга. Его уже нет в живых. Мы состояли в переписке сорок четыре года и ни разу не видели друг друга. Это было нашей договорённостью, — женщина замолчала, погружаясь в свои мысли.
— Когда Энрике не стало, я получила контейнер с картинами и все свои письма. Он писал, что у него никого не осталось кроме меня, просил, чтобы наша переписка осталась в тайне. Знаете, сейчас многие публикуют ошеломляющие подробности из своей жизни. Я считаю это недопустимым.
— А картины, как к нему попали эти картины?
— Он купил их у одного монаха.
— На всех картинах в правом нижнем углу изображение пятиконечной звезды и креста с расширяющимися вершинами, это может навести на след художника.
— Нет. Это эмблема катар. И она указывает только на то, что картины принадлежали именно Энрике. Энрике был катаром.
— Но вы подарили картину библиотеке.
— Это он её подарил, он не хотел, чтобы о нём узнали, поэтому представился служителем монастыря.
— Вы продавали картины?
— Нет, он просил, чтобы они оставались у меня, он верил, что когда-нибудь на них придёт взглянуть человек, имеющий к ним отношение. Энрике потому и подарил библиотеке свою картину, чтобы тот человек на неё наткнулся.
— Но как он мог знать?
— Энрике был уверен, что каждый, уважающий себя человек хотя бы раз в жизни обязательно посетил библиотеку Жуанина.
— Но ведь это совершенно не так, — Арье непонимающе смотрел на герцогиню.
— Как видите, факт говорит обратное… Теперь я могу спокойно умереть, — женщина рассеянно смотрела вдаль.
Затем она повернулась к Леонардо и устало добавила:
— Я не могу вам больше ничего сказать. Хотя… вот ещё что, за несколько месяцев до смерти Энрике серьёзно заболел. Он не надеялся прожить ещё хотя бы полгода и совершил над собой Consolamentum — особый ритуал посвящения в совершенные. Когда ему стало вдруг лучше, а он уже не ждал от жизни никаких подачек, он заморил себя голодом, так и умер голодной смертью. Это всё… Я слишком устала, — женщина выглядела совершенно измученной, она медленно встала и, ступая по искусно вышитому ковру, затерялась в лабиринтах своей последней обители. Гости вышли из замка так же незаметно, как и вошли.
***
— Кто такие катары? — спросил Леонардо.
Арье уверенно вёл автомобиль.
— В тринадцатом веке, когда Франция состояла ещё из раздробленных провинций, её юго-западная территория между Парижем и Барселоной называлась Окситанией. Эта область по своим обычаям и языку более тяготела к Испании, нежели Франции. Лорды Окситании присягали на верность Барселоне — арагонскому королю. В этой провинции и возникло это религиозное течение — катаризм. Его адепты называли себя катарами.
— Секта?
— Нет! То была вполне структурированная и очень мощная организация. Впервые она появилась в Альби, поэтому их ещё называли альбигойцами. Катары обвиняли католиков в праздности, прелюбодеяниях, ростовщичестве — во всём том, что те выставляли грехом для простых смертных. Сами же катары считали материю злом и верили, что добрая душа должна стремиться к свободе и возвращению к Богу. Они были аскетами — соблюдали посты… и не только в еде.
— В чём же ещё можно соблюдать посты?
— В том, чтобы не вступать в связь с женщинами.
— Значит, это была религия для мужчин?
— Наоборот, они признавали женщин равными мужчинам, но в то же время запрещали брак и сношения, потому что считали, что через рождение человек попадает в физический плен и становится грешным. Просто в Окситании роль женщин была много выше, чем в северной Франции. В Окситании женщины управляли городами, принимали участие в государственной жизни и не были придатком к мужчине, как в остальной Франции.
— Интересная теория.
— Так вот, у катар каждый верующий мог перейти в разряд совершенных, когда давал обет не совершать грехов. Это таинство они называли «консоламентум». И совершить этот ритуал можно было только один раз в жизни, чтобы после этого уже не грешить и чистым прийти к Богу. Поэтому катары стремились перед самой смертью дать такой обет.
— Да уж… это не как у нас: покаялся перед батюшкой и опять за своё, — усмехнулся Леонардо.
— Да, совершив консоламентум, можно было только умереть. Доходило до смешного: человек мог серьёзно заболеть и дать обет, думая, что он умрёт. А когда болезнь отступала, то совершал самоубийство, так как оставшись живым, он якобы снова начинал грешить, но уже не имел права повторить таинство. Поэтому часто, совершив обряд, они либо замаривали себя голодом, либо уходили из жизни как-то иначе. Каждый совершенный отдавал своё имущество общине, а оставшиеся дни посвящал молитве и служению.
— Идиотизм.
— Вера! И самое интересное, что в эту религию стали постепенно вовлекаться высшие сановники — герцоги, графы. Они активно поддерживали катаризм и сами становились катарами. И те под покровительством окситанских элит чувствовали себя очень даже не плохо. Постепенно катаризм стал государственной религией в Окситании.
И когда под носом у Папы, которому все в рот смотрели, какие-то катары построили параллельную церковь, то с этим уже нужно было как-то бороться. Поэтому Папа, в ту пору то был Иннокентий III, объявил катаров еретиками и собрал против них и самой Окситании крестовый поход, так как ему нужно было добиться беспрекословного подчинения католической церкви всех европейских провинций. Крестоносцы стягивались отовсюду: из Германии, Англии, Австрии, Пруссии, Бургундии, севера Франции. Окситания манила, она в те времена считалась очень богатой, и этой землёй хотели завладеть многие. Крестоносцы вылавливали катаров и жгли их на кострах, независимо от сословия и положения, а имущество забирали себе. Королей, которые поддерживали катаров, Иннокентий отлучал от церкви, объявив их вне закона. А это означало, что те не имели никаких прав: их могли убить, завладеть их имуществом. Первым пал Безье, потом Каркассон. Крестоносцы брали город за городом, грабя и сжигая всё на своём пути, жестоко пытая верующих. После того как у катаров не осталось военных защитников, они ушли в Пиренеи, и последним их оплотом стала крепость Монсегюр — оборонительное сооружение в отрогах гор.
Леонардо внимательно слушал Арье.
[justify]— И именно в это время и родилась великая инквизиция — следственный комитет римской католической церкви, который расследовал ересь, искал зачинщиков, последователей, сочувствующих этой ереси, и всех их предавал костру. Осада Монсегюра длилась девять месяцев. Инквизиция считала, что у катаров в подвалах хранятся несметные сокровища, среди которых и Священный Грааль, ведь римская церковь признавала катаров ранними христианами. Когда в последние две недели осады Монсегюра у осаждённых закончилась вода и они поняли, что придётся сдать крепость, то вступили с крестоносцами в переговоры. Катары попросили пятнадцатидневное перемирие, чтобы все, кто остался в живых, могли принять консоламентум. Крестоносцы стащили вниз с горы двести сорок священников-катар и сожгли на огромном костре. На этом поле сожжённых и сейчас установлена табличка, говорящая о тех временах. И вот здесь заканчивается реальность и начинаются легенды. Одна из них говорит, что женщина-катарка, их предводитель, во время сожжения превратилась в белую голубку и улетела. По другой легенде считают, что четверо монахов-катаров ночью спустились с горы на длинных верёвках и унесли с собой тайное знание
