оборваться, моля Бога и думая о родных и близких. Перед глазами стояла моя мама и отец. Они были там, в далекой за океаном Америке, а я была здесь в ледяных горах Каракорума на краю своей жуткой гибели.
Я больно ударила, помню свою левую руку в теплой шерстяной обшитой плотной кожей рукавице об острые торчащие скальные черные камни. И чуть не взвыла от жуткой боли. Я думала, сломала себе пальцы, на левой руке, но видимо обошлось. Просто сильный ушиб. А правая просто продернутая в петлю ледоруба сама по себе в той петле застряла и держала нас обоих над почти трехкилометровой внизу пропастью.
Помню, как сейчас как сама вцепилась пальцами за сам ледоруб. И не знаю, может страх заставлял меня так держаться и держать и его Леню над той пропастью в той ледяной смертоубийственной дикой горной буре. Он же, видимо там внизу сразу понял весь исход происходящего. Леня даже не пытался раскачиваться или дергаться на той натянутой, как тугая струна перильной альпинисткой веревке. К тому же этот десятиметровый нейлоновый достаточно прочный альпинисткий страховочный фал неизвестно, сколько смог бы нас двоих держать на себе в такой экстремальной натяжке и на таком ледяном холоде. Он мог оборваться в любой момент. Или еще хуже сорвать нас обоих и утащить вниз. И поэтому Леонид даже не шевелил своими ногами, чтобы не провоцировать наш срыв в пропасть.
- Роуз! - он прокричал мне снизу - Как ты там наверху! Цела?!
- Да! - крикнула я ему, помню - Руку левую больно только зашибла!
- Держись, Рози! – он прокричал снова мне оттуда.
Я, вытаращив свои напуганные в ужасе женские глаза, смотрела туда в ту кошмарную затянутую теми облаками, белыми, словно живыми, клубящимися рваными и ползущими по отвесным почти вертикальным стенам скально-ледовую бездну, где висел на том альпинистком фале мой любимый Леня Волков.
- Леня! - я, перепуганная случившимся сама себя не узнавая, вдруг закричала ему сквозь защитную кислородную маску – Я не брошу тебя! Не брошу!
- Роуз! – он прокричал снова мне – А ну, сейчас же успокойся и возьми себя в руки!
- Я! – еле смогла я выдавить из себя и из своей лежащей на ледяном фирновом снегу и скалах груди и сдавленного своего женского горла – Я люблю тебя!
- Я сказал, возьми себя в руки! – он проорал мне снизу, перекрикивая бешенный раскачивающий его на том спасательном фале ураганный горный ветер.
- Да! - произнесла я дрожащим перепуганным женским голосом - Я! Я!
- Возьми себя в руки! - он прикрикнул на меня еще раз - Нельзя паниковать! Нельзя!
Я даже себе представить не мгла тогда, да и не могу сейчас, каково ему там тогда было?
- Я! - снова прокричала ему.
- Роуз! Ладно, черт с ним! - он крикнул мне, понимая, что я тоже в чудовищной смертельной паники и меня образумить невозможно сейчас -Слушай меня! – он произнес, громко мне совершенно спокойно и так холодно, словно это был уже не мой Леня Волков – Ты не должна думать обо мне. Ты должна выжить! Поняла меня, Рози?! Выжить и все рассказать всем, как и что произошло здесь! Иначе, никто так ничего и не узнает!
- Но! – я, было, хотела ему, попыталась было крикнуть в ответ, но он прервал меня - Я, попытаюсь вытащить тебя оттуда! Я хочу это сделать, и думаю смогу!
- Нет, не сможешь! И замолчи! Не растрачивая на все пустые крики свои силы! Ничего не выйдет! – он прикрикнул на меня, оттуда снизу, перекрикивая злой ледяной смертоносный обжигающий и сильный горный ветер – И не время рассуждать о правилах, и кто, что хочет и может! Я решаю здесь, кому жить, а кому умереть! Слышишь меня, Роуз?! Я один все решаю – он уже тише и с горечью в голосе произнес. Я еле расслышала его те последние слова.
- Да – я помню, произнесла, уже понимая все и его те слова и тоже без крика. Но, услышал он меня или нет. Не знаю.
Леонид Волков, снял с правой своей руки свой привязанный петлей к запястью ледовый ледоруб и бросил его вниз. Тот улетел туда, где клубились рваные под ним белые как туман холодные густые облака.
- Держись, Роуз! - он крикнул мне оттуда снизу – Крепко держись за скалы!
Я вцепилась, что силы одной рукой в ледоруб, другой, ушибленной, покалеченной больной через ту самую боль в лед и снег под собой.
Десятиметровый веревочный нейлоновый тонкий альпинисткий фал тащил меня вниз, и казалось, я уже не выдержу и сорвусь. И тогда будет конец. Тяжелый мужской вес стаскивал меня нещадно всей массой вниз. И до моего срыва оставалось совсем немного. Уже ослабевал воткнутый в лед и снег мой ледоруб. Да и женские мои слабые руки отказывали в послушании. Они держали меня лишь из-за жуткого смертельного страха перед своей гибелью и ужасающей смертью.
Я была, буквально, как некая грешница распята на том краю обрыва. И было такое ощущение, что меня скоро разорвет пополам. Сверху меня придавливал мой тяжелый рюкзак, из-за чего я не могла даже нормально дышать, глотая свою кислородную смесь из баллона. А веревка тянула в пропасть, и казалось скоро моя правая рука, просто сама оторвется от ледоруба. Или ледоруб сдастся и выскользнет из того с толстой замерзшей ледовой коркой снега.
Я пыталась ногами в своих альпинистких ботинках и кошках зацепиться за скалы, но толку не было. Только впустую шерудила ими по сторонам, царапая, черные, торчащие на обрыве вмерзшие в лед и снег камни.
Это уже была некая моя агония. Жуткая и страшная. В такой же панике и роковой гибельной безысходности.
Но, такое будет не долго. Я сейчас осознавала прекрасно и довольно предельно ясно и просто, что задохнусь под своим тяжелым рюкзаком, теряя свое сознание. И все. Мы все-таки сорвемся, и тогда будет падение. Возможно, довольно долгое в почти трехкилометровую бездну и потом удар о сами скалы и все. Дальше тело твое Роуз Флетери будет само бесконтрольно биться и хлестаться с бешенной гоночной скоростью о скалы и камни, лед и снег, падая все еще и летя вниз. Об выступающие каменные уступы, лед. Сбивая ледовый фирн и превращаясь в ломаное нечто и бесформенное. Оно будет лететь, и катиться вниз до полно остановки в каком-нибудь подгорном ледовом разломе бершрунге или застрянет среди расщелин и скал, почти у подножия самой вершины. Поверженное, окровавленное и мертвое, хоть еще и теплое. У красивых и изящных каменных ног ледяной королевы убийцы горы.
Я не желала себе такого тогда. Я не за этим приехала в Каракорум. И я хотела выжить любой ценой.
Сейчас это выглядит, конечно, и скорее всего, эгоистично и цинично. Но, вы не были на моем месте тогда. И вам не стоит судить обо мне, сидя перед экраном телевизора или компьютера, и читая вот этот мой рассказ. Мои рассуждения молодой тридцатилетней женщины о жизни и смерти в горах.
Я считаю, что каждый из вас, окажись на моем месте, думал бы тоже точно так же в тот момент на грани и волоске от самой смерти. И именно тогда, я думала так. И я хотела жить, практически сорвавшись уже с любимым Леонидом Волковым в ту пропасть на Южной стене К-2.
Мне даже сейчас это жутко вспоминать. Именно тот самый момент, момент, когда ты осознаешь всю свою бесполезность и беспомощность. И самое страшное, что ты не способен помочь любимому уже ничем. Все мысли только о самой жизни. О том, как выжить. И только дикий кошмарный ужас самой страшной смерти в твоем человеческом сознании и больше ничего. Ты даже ощущаешь, как замирает от ужаса само твое сердце и все уходит куда-то в самые пятки. И ты цепляешься, что есть сил, за эти чертовы, торчащие камни и острые скалы своими руками и за тот торчащий в обледенелом снегу на самом краю обрыва ледоруб. А внизу в метрах десяти под тобой. Болтаясь и раскачиваясь на ветру и на длинной одной десятиметровой натянутой, как тугая струна нейлоновой альпинисткой перильной страховочной веревке над пропастью и над пеленой клубящихся внизу рваных под ним облаков, висит твой любимый. Такой же абсолютно беспомощный, и неспособный помочь даже себе самому. Он висит посреди ветра и ледяной пустоты над клубящимися внизу под ним рваными и жаждущими его, словно проглотить целиком облаками.
Леонид, сорвав со своего лица свою кислородную маску и, пересиливая злой ледяной обжигающий его легкие и лицо ветер, крикнул мне – Роуз! Послушай меня! Я сделал много в своей жизни ошибок! Но, я все сейчас исправлю!
Я, повернув свою голову, смотрю на него, там под собой на той веревке. И вижу, как Леонид, расстегнув ремни своего тяжелого альпинистского рюкзака, сбрасывает его с себя в ту пропасть.
- Роуз! – он произносит мне - Слышишь меня, Рози?!
- Я слушаю тебя, любимый! – я ему кричу сквозь свою кислородную маску, но ощущаю, что задыхаюсь. Что даже скоро и произнести не смогу, ни слова. Эта натянутая звенящая пристегнутыми на ней карабинами и крючьями страховочная метров десяти перильная нейлоновая веревка, этот спасательный альпинистский фал, просто убивает меня. Убивает под его весом, придавив к самим скалам. Еще мой давящий сверху тяжелый рюкзак. И я понимаю, что даже умру раньше, чем упаду в пропасть со своим любимым Леней.
Сейчас я прекрасно понимаю, что, даже используя жумары, нельзя было сделать это. И пока бы Леня добрался до меня, я могла бы просто умереть от удушья под весом собственного рюкзака и на том натянутом, как тугая струна гремящем о скалы карабинами альпинистком фале. Он видел, что его вес взрослого сорокалетнего мужчины убивает меня. Время шло, буквально на секунды. И любимый мой Леня Волков быстро принял то свое роковое смертельное для себя решение, жертвуя собой и без попытки спасти себя.
- Это все ради тебя, Роуз! – он прокричал мне оттуда снизу, и, глядя на меня - Не снимай тот амулет, слышишь меня, Рози! Не снимай его ни при каких условиях! Она не тронет тебя, пока он на твоей шее! Пока он там, она не тронет!
- Я не сниму его, любимый! – я крикнула ему - Не сниму, ни за что!
- Роуз! – он снова прокричал мне оттуда на той натянутой как
