всходящей из диких просторов полночной страны, не предводитель мощной армии, а влюбленный и снедаемый мучительной ревностью мужчина:
- Будь он проклят!! Я, Катя, как сведал, что Крузе сей среди прочих шведских офицеров на Полтавской виктории пленен, велел его в Питербурх везти, не мешкая. Добром хотел! Веришь ли, добром его просить, как благородного кавалера, чтоб брак ваш скоротечный по закону расторгнуть и не стоять на пути у счастья нашего с тобою! Так он, пес, из обоза с пленными сбежал!
Петр замолчал и понурил голову. Екатерина подошла к нему и осторожно положила обе руки на его жесткое высокое плечо. Нежно поцеловала в небритую колючую щеку - для этого женщине пришлось приподняться на цыпочки.
- Спасибо, Питер! Ты поступил как великий государь!
- И что с того? - вскинулся Петр. - А вдруг как он объявится тайно, швед проклятый?! Ведаю, коли ты его не забыла, так и он тебя подавно не забыл. Такую, как ты, пожалуй, забудешь... Но знай - коли объявится он, коли встанет у нас на пути - убью! Своими руками убью!!!
- Йохан не станет мешать нам, - просто и грустно сказала Екатерина. Разве могла она рассказать Петру об их последней мучительной тайной встрече - через столько лет, только для того, чтобы сказать: "Прости и прощай!". Такое известие было бы равносильно предательству. Нет, не предательству преследуемого царскими ищейками беглого пленника Йохана Крузе - Екатерина знала: он смелый и сильный, он сумеет сам позаботиться о себе. Предательству нежной памяти о чистой и простенькой любви молоденькой девочки Марты и юного трубача Уппландского драгунского полка, которая ушла в прошлое, или, быть может, в иные миры, и продолжала жить там собственной жизнью.
- Йохан не будет нам мешать... - словно эхо повторила Екатерина. Петр не стал ее расспрашивать: как подлинный государь, он умел не задавать вопросов, на которые не получит ответа.
- Значит, ты свободная! - заключил он державным голосом, которым впору было оглашать высочайшие указы, - Свободная ты, и моя!
- Твоя... Но разве свободная? - усомнилась Екатерина. Можно ли быть вообще свободной под скипетром этого великого и страшного человека, который больше, чем просто царь для своих подданных? Он - олицетворение неотвратимой и непоколебимой божественной власти, и все они, и последний крепостной землепашец, и высокородный аристократ - равно его ничтожные и бессловесные холопы, горстка пыли в его монаршей длани!
Петр словно прочитал мысли Екатерины (порой ей казалось, что этот проницательный человек действительно умеет читать чужие мысли!) и прервал бесцельный разговор негромким, но крайне убедительным приказом.
- Ты, Катя, не чуди! - сурово сказал он. - В церковь собирайся! О дочерях наших подумай, коли о нас с тобой думать не хочешь. Привенчанными они ныне будут, законными! Когда из похода возвратимся и царскую свадьбу нашу в Питербурхе играть станем, Аннушка и Лизанька за твоим царственным шлейфом пойдут! И никто более в их происхождении не усомнится.
- Я готова, Ваше Величество! - Екатерина покорно склонилась перед царем в реверансе. - Пойду, соберусь...
- Вели слугам Шафирова с Кантемиром ко мне позвать! Дружками моими на венчании будут, а себе в дружки кого пожелаешь из своего фрау-циммера покличь! - приказал Петр.
Екатерина почтительно поцеловала его в лоб и вышла. У себя, пока расторопная польская камеристка убирала ее к обручению, она грустно и задумчиво гляделась в зеркало. Отражение дрожало и расплывалось перед ее глазами, и на мгновение ей показалось, из золоченой рамки вдруг глянуло лицо ее первого мужа, Йохана Крузе. Екатерина увидела его черты настолько отчетливо, что в испуге отшатнулась. Камеристка выронила шпильки и тоже испуганно вздрогнула.
- Что с вами, вельможная пани? Вам нехорошо? - спросила она участливо.
- Ничего страшного, продолжайте... - тихо сказала Екатерина. - Должно быть, по этому замку действительно бродят призраки... На все - Божья воля!
Глава 5.
Шведские волки
Под низким закопченным потолком убогой корчмы, прилепившейся к яворовским городским валам, слоями плавал табачный дым. Гости - российские и польские солдаты, пахотные хлопы да городские голодранцы галдели и жадно поглощали отдававшую сивухой горилку, плохо перебродившее пиво, вонючую селедку с луком, кислый ржаной хлеб. За стойкой хозяин, длинный чахоточный еврей, с выражением вселенской скорби на лице пересчитывал скудную выручку - жалкие бедняцкие медяки. В грязной зале прислуживали его жена - еще молодая, миловидная, но слишком усталая женщина с огромными черными глазами, и наймитка - робкая крестьянская девушка с простеньким круглым лицом.
Йохан Крузе, бывший муж бывшей Марты Скавронской, бывший драгун бывшего Уппландского полка, бывший драбант короля шведов Карла Двенадцатого (похоже, тоже бывшего) бросил корчмарю несколько тускло сверкнувших злотых:
- Эй, хозяин! Мы с другом подождем здесь товарищей. Пускай нам зарежут и изжарят полдюжины куриц, а пока принесут закусок поприличнее... И вели подать рейнского вина, шесть... нет, двенадцать бутылок! Я же знаю, что оно у тебя припасено для особых гостей. Так вот, мы есть те самые особые гости, любезный!
Глаза корчмаря слабо, но оживленно блеснули, и его худые желтоватые руки тотчас проворно заколдовали над прилавком:
- Сей момент, вельможные паны! Не погнушайтесь пока откушать доброй гданьской водочки с перцем, а ваш заказ уже, можно сказать, пришел! Эй, Агнешка!..
Далее последовал обращенное к наймитке пространное указание, произнесенное, как догадался неплохо понимавший по-немецки Йохан, на идиш. Простушка-крестьяночка, видимо, была простушкой только с виду и на службе своим хозяевам успела выучить их язык, потому что живо кивнула и резво умчалась исполнять.
Йохан опрокинул в глотку чарку обжигающей ядреной жидкости без всякого удовольствия. Не то, чтобы водка не была хороша. Просто с того проклятого дня, когда любимая Марта навсегда превратилась для него в недосягаемую и чужую царицу враждебной страны, он вообще не чувствовал вкуса - ни напитков, ни женских губ, ни самое жизни. В нем появилась какая-то безразличная усталость, равнодушие ко всему, словно вместе с потерянной любовью ушла его собственная душа. Йохан понимал, что это не правильно, что так не должно быть: он еще молод, нет и тридцати, по-прежнему крепок телом и, несмотря на все испытания, не оскудел силой духа. По привычке он тянулся на службу униженному и гонимому королю шведов Карлу, в Молдавию. На службу, которую он после долгих лет бесцельной храбрости и бессмысленного человекоубийства проклял на Полтавском поле.
Товарищ по далекой солдатской юности и бегству Ханс Хольмстрем крепко хлопнул Йохана по плечу:
- Послушай, дружище, сколько времени ты провел у угрожающе гостеприимных московитов?
- С Полтавы, если считать до нашего отплытия из Питербурха... Год с небольшим, Ханс.
- А я - с падения Мариенбурга, восемь лет, будь они прокляты! Это я вот к чему: проживи ты с московитами подольше, сии вернейшие друзья бутылки твердо выучили бы тебя правилу: пить, не чокаясь, не по-товарищески!
- Извини, друг, задумался...
- Много думаешь, Йохан, бросай это дело! Эй, хозяин, а ну-ка налей моему задумчивому другу еще чарочку!
- Хоть две, мой господин! - услужливо откликнулся корчмарь, и действительно налил две, при чем одну для себя. - За все уплачено этими замечательными желтыми кружочками!
Два офицера поблекшей в дыму Полтавы шведской короны звонко сдвинули чарки и выпили. В отличие от Йохана, лейтенант Хольмстрем, вырвавшийся с унизительной для доброго шведа московской службы, был зол и весел. Он жаждал расплатиться за свой страх и свою малодушную измену, вновь принеся шпагу к ногам короля Карла... А там - хоть трава не расти, пускай хоть расстреливают! Но теперь, когда разбитый в пух и прах король с горсткой верных людей обосновался приживальщиком у турецкого султана (ничуть не лучше, чем некогда сам Хольмстрем у государя Петра Алексеича), скорее наградят, чем расстреляют. Хорошие офицеры сейчас очень нужны драному "северному льву", оставившему в мощных лапах русского медведя свой обгаженный с перепугу хвост! Хольмстрем, умный и пройдошливый малый, прекрасно понимал это, и оттого душа его пела боевую песню особенно дерзко и яростно.
Подвыпив в каком-нибудь кабачке, бывший лейтенант любил поболтать с хозяином о местных новостях: авось да услышишь что-нибудь полезное. Как и большинство европейских солдат своего времени, Йохан и Ханс были многоязыки. Они свободно говорили по-немецки, ибо в армии шведской короны служило много немцев, и этот язык звучал в рядах наравне со шведским. Воюя в Польше и в Литве, они научились изъясняться по-польски, а в московском плену выучили русский язык.
- Ну что, козлиная борода, чего нового слышно в вашем вельможном городишке? - развязано спросил Хольмстрем трактирщика.
- Пану вроде еще не отрезали уши, сам может послушать! - еврей положительно обиделся на такой эпитет относительно своей редкой бороденки.
- И чего же такого пан может послушать? - прищурился Хольмстрем.
- Да хоть того, как усердно колотит в гнусавый колокол здешней восточно-греческой церковки мой частый гость звонарь Гриц. - трактирщик поднял костлявый желтый палец, призывая к вниманию, и действительно стали слышны неумелые дребезжащие звуки "красного" звона. - У них там сегодня веселье, прошу пана. Длинный царь московитов женится на своей беременной подружке! Все тутешнее гоноровое шляхетство и пожондное обывательство уже там и кричит молодым: "Виват!" Панове явно приехали издалека, раз не знают об этом...
Йохан поднял голову и посмотрел на корчмаря несколько оживившимся взглядом.
- Так значит государь Петр все-таки решил сочетаться законным браком с Мартой... то есть с Екатериной?
- Не знаю, пан, что он там себе решил, но только прямо сейчас они то ли венчаются, то ли обручаются, и все тут.
Йохан внезапно исполнился какой-то смутной, но непреклонной решимости:
- Пойду и я схожу к церкви. Посмотрю...
Хольмстрем цепко ухватил его за рукав:
- Сиди на месте, ты, отверженный влюбленный!
Йохан не без усилий освободился от цепких пальцев друга:
- Все-таки я пойду, Ханс. Мне нужно увидеть Марту. В последний раз...
- В последний раз было в прошлый раз, - раздраженно напомнил Хольмстрем.
- Значит, хочу просто увидеть ее еще раз, - сказал Йохан. - Я только посмотрю на нее, и сразу вернусь, Ханс. Вернусь еще прежде, чем придут пан Собаньский и его люди: ты же знаешь, поляки совершенно не умеют быть
