учил! Али забыла?
- Я не пила, Петруша... - оправдывалась Екатерина. - И князь Кантемир не пил. Портрет и вправду говорил с нами...
- Чудит князь Ракоци... - с грубым, земным, но удивительно успокоившим Екатерину смешком ответил на это Петр. - И ты вместе с ним чудишь... Да еще князя Кантемира, человека мудрого и достойного, вы своими чудесами заморочили...
- И что же, государыня, - вмешался в разговор Шафиров. - Князь Кантемир также считает, что этому чудаку Ракоци удалось... как бы точнее выразиться... оживить портрет?
- Князь Дмитрий Кантемир видел то же, что и я... - подтвердила Екатерина.
- Был бы я с вами, враз бы князя Ракоци унял! - сердито сказал Петр. - Хитер мадьяр этот, да моим прожектам полезен! Потому и терплю его фантазии! Слыхал я, какие он фокусы в Париже при дворе показывал... Мертвых вызывал да ворожил... Чудит, шельма... Но вояка он лихой, и конница его - лучшая в Европе...
- У князя Ракоци, бесспорно, много странностей... - продолжил речь Петра хитроумный Шафиров. - Но он - не сумасшедший! Мало ли с кем разговаривают, скажу я вам, люди в этой жизни... Мой отец, Павел Филиппович, Царствие ему Небесное, любил разговаривать с пророком Моисеем, который вывел еврейский народ из пустыни Египетской... Князь Ракоци выбрал для умного разговора почившего в бозе короля Речи Посполитой... А вы, Екатерина Алексеевна, разговариваете с нами...У каждого свой вкус!
- И ты туда же, Шафиров! - недовольно прикрикнул на своего вице-канцлера Петр. - И тебе этот мадьяр голову заморочил?
- Но вы же сами, Ваше Величество, часто разговариваете с иконами! Я не один раз слыхал ваши беседы с Богоматерью и Христом! Что же, мне счесть вас сумасшедшим? Упаси меня Бог! - Шафиров подошел к православным образам, которыми Петр велел украсить красный угол кабинета католического короля, и истово перекрестился.
- Ишь ты, он слыхал! - хмыкнул Петр. - С иконами всякий православный христианин разговаривать должен... Ибо они - окна в иной мир.
- Верно, Ваше Величество... - согласился Шафиров. - Так почему же вы удивляетесь, что князь Ракоци в присутствии государыни и князя Кантемира говорил с портретом? Сии портреты - может быть, тоже окна... Но куда, спрошу я вас?
- Ладно, коль все вы тут с ума посходили, так рассказывай, Катя, что вам портрет наговорил... - нехотя согласился Петр.
Для царя этот разговор был не более, чем шуткой. Затянувшейся шуткой... Пора заканчивать...
- Петруша, довольно ли у нашей армии будет воды во время ее трудного похода? - помня совет короля Яна Собесского, поспешила спросить Екатерина. - Слыхала я от князя Кантемира, что безводны молдавские степи, в которые идет наша армия во главе с храбрым Шереметевым...
Удивительно, как быстро она научилась говорить эти слова - "наша армия". Еще совсем недавно, в Мариенбурге, она, как и все жители города, считала эту армию страшной опасностью и с ужасом думала о бородатых московитах в косматых меховых шапках, которые могут разрушить их мирную жизнь. И они пришли и разрушили!
А теперь с уст бывшей пасторской воспитанницы так легко срываются слова "наша армия"... Как противоречива и запутанна жизнь! Или эта армия, и эта суровая заснеженная страна действительно стали для нее "нашими"?! Должно быть, действительно стали...
- Степи молдавские и вправду безводны, государыня... - согласился Шафиров. - Придется нашим солдатушкам потерпеть... А что делать, кому сейчас легко?!
- Потерпеть?! - с горечью воскликнула Екатерина. - Следует что-то предпринять!
- Верно говоришь, Катя... - согласился с невестой Петр. - Словно ум твой - не женский, а мужской. Жарко ныне в молдавских степях. За войском турецким целые полки водоносов идут, поят янычар на походе вдоволь... Не нужно портреты допытывать, чтобы такую малость понять... Позабочусь я о воде, как смогу, но трудно будет, как у басурман, сделать...
- Почему же, Питер? - удивилась Екатерина.
- Потому как несметно богат султан турецкий, а я - государь небогатый...
- У государства российского нет на это средств! - заключил Шафиров.
Екатерина вспомнила про роскошный дворец, который построил в Питербурхе для себя и своего обширного семейства вице-канцлер. Дворец Шафирова был отделан с такой роскошью, что даже Меншиков позавидовал! Нет у России средств, как же! Зато они есть у вернейших советников Петра! Попросить, что ли, в долг у Шафирова или у Меншикова? Так ведь не дадут, шельмы!
Екатерина хотела сказать об этом, но поняла, что ничего не изменит и лишь наживет себе врага в лице хитроумного вице-канцлера. Вздохнула - и промолчала. Петр с Шафировым снова занялись бумагами. Царь подписывал, одну за другой, документы, которые ему подавал вице-канцлер, а подругу свою словно не замечал. Или не хотел замечать, чтобы закончить этот неприятный ему разговор. Раз все равно ничего нельзя исправить, лучше понадеяться на русский "авось" да на выносливость и мужество своей армии и молдавских союзников.
- Разве Россия - не великая и богатая держава? - не унималась невенчанная жена царя.
- И великая, и богатая, только... - начал было Шафиров, но его реплику прервал гневный окрик Петра.
- Будет она и великой, и богатой, коли я ее такой оставлю! - Петр громыхнул кулаком по столу. - Коли мне сил и здоровья хватит! А пока мы - только из гноища вышли! Давно ли Софьины стрельцы на куски моих верных советников рубили?! Я тогда мальчишкой был, а все помню! Помню, как мать меня телом своим от стрельцов защищала, а дядю, боярина Артамона Матвеева, за бороду на кремлевский двор выволокли - да на копья! Ввек мне этого не забыть!
По лицу царя прошла знакомая Екатерине судорога. Петр затрясся всем телом, кровью налились живые, умные, еще минуту назад искрившиеся весельем глаза.
- Не прощу! - словно зверь, зарычал он. - Убью!!!! Всех врагов своих изведу, жизни лишу!
- Помогите, Екатерина Алексеевна! - крикнул не на шутку испугавшийся Шафиров. - Уймите гнев Его Величества...
Вице-канцлер, должно быть, испугался, что разгневанный, заблудившийся в своем прошлом царь примет его за одного из мятежных стрельцов, а, может, учитывая его лоснящуюся от сытости гладко выбритую физиономию, и за саму царевну Софью, и, улучив удобный момент, выскользнул из кабинета. Екатерина осталась с Петром наедине.
Царь вышел из-за стола и сделал несколько неверных шагов к двери. Чуть не упал на пол в припадке. Припадки всегда наступали неожиданно и накрывали его с головой, как морская волна. Этот человек был и прекрасен, и ужасен. Прекрасен, когда воля и вдохновение бросали отсвет на его лицо, ужасен, когда каиновой печатью на этот еще недавно скульптурный лик ложилась жажда мести и убийства.
Екатерина привыкла не бояться этих припадков. Ее задача, задача царицы Эсфири, заключалась в том, чтобы вернуть российскому Артаксерксу разум. "Лекарка" обхватила царя за плечи, усадила его в кресло, сама встала за спинкой кресла и опустила руки на голову Петра. Легкими, массирующими движениями стала гладить ему виски... Царь обмяк, замолчал. Глухое, утробное рычание смолкло.
- Тихо, тихо, Питер, - шептала Екатерина. - Все пройдет...
- Катя... - ответил Петр. - Лекарка моя... Точно матушка Наталья Кирилловна... Ты мне волосы расчеши, не побрезгуй...
Екатерина стала гладить его волосам, словно расчесывала. Шептала слова утешения, похожие на те, что когда-то шептала своему сыну царица Наталья Кирилловна. Петр успокоился, обмяк. Припадок оставлял его могучее тело, волной накатывал покой.
- Вода, говоришь... - тихо сказал Петр. - Что ж, подумаем и о воде для армии... Иди пока, лекарка! Небось, устала...
- Я не устала, Питер...
Это была ложь во спасение. Она, Марта Крузе, названная в этой стране Екатериной, на самом деле очень устала. Устала бороться с тёмным человеком, который сидел в царе и порой, несмотря на все ее усилия, побеждал человека светлого. Устала смирять порывы царского гнева и лечить его припадки. Впрочем, царь щедро вознаграждал ее за помощь - и любовью, и земными благами, а в светлые минуты бывал и проницательным, и веселым, и полным мужской, неистребимой силы. Но всё, что происходило между ними в его темные минуты, когда Екатерина сжимала Петру виски и отчаянно, из последних усилий, смиряла бушевавшие в нем темные волны гнева, все это подтачивало их союз. Так капля точит камень - медленно, но верно. "Неужели я разлюблю его?", - думала в такие минуты Екатерина. И с ужасом признавалась самой себе: "Да, разлюблю... Я так устала бороться...".
Она обвила шею Петра руками, и царь, словно прочитав ее мысли, схватил свою лекарку за запястья. Он понимал, что сейчас нужно как-то отблагодарить Екатерину, иначе она не выдержит, отвернется от него, а вместе с ней уйдет и помощь, и любовь... И он останется один перед лицом своего величия и своей болезни.
- К обручению готовься, Катя... - велел царь. - Платье приготовь, и все, что надо. В здешней православной церкви и обручимся. Я священника и церковь щедро вознагражу!
- Хорошо, Питер, - согласилась Екатерина, - но почему здесь? Почему не в Питербурхе?
Ее удивила эта внезапная поспешность. Раньше царь говорил, что они обручатся, а затем и обвенчаются после похода к Пруту.
- Нешто я не вижу: нравится тебе городок этот! Землю отцов, видно, напоминает... Ты у нас полячка, католичка, вот кровь в тебе и заговорила... - с веселой, почти добродушной улыбкой сказал Петр.
("Он не отпустит меня... Никогда не отпустит... - подумала Екатерина. - И слава Богу, что не отпустит... Мое место рядом с ним...").
- Мой отец - шляхтич из Литвы. Скавронский, или Скороворощенко... Не знаю наверное. - рассеянно сказала она.
- А, может, и малоросска... - предположил Петр. - Нравится тебе здесь! В костел ходишь, я знаю... Вот и обвенчаемся здесь. По православному обряду. Креститься научись по-нашему, а то все по-своему кресты кладешь!
- Хорошо, Питер, - с неожиданным для нее самой смирением согласилась Екатерина.
- Иди, готовься! Исповедуйся и причастись в православном храме, как будущей царице подобает. Завтра и обручимся. А с попом вон - Шафиров договорится... Где он, кстати? Сбежал, шельмец? Гнева моего убоялся? Что ж, и похрабрее бегали...
- Сбежал, - призналась Екатерина. - Позвать сюда Петра Павловича?
- Не надо... - отказался Петр. - Потом... Устал я ныне от дел державных...
- Ты разрешишь мне перед обручением помолиться по-своему, Питер?
- Помолись, Катя... Только тайно. Чтобы никто православную царицу в католическом храме не видел! Платком прикройся, что ли...
Екатерина поцеловала его в лоб, как больного ребенка, и вышла. Этот грозный и страшный, но в то же время проницательный и порой добродушный человек был ее ребенком. Больным ребенком, которому она возвращала разум и силы. И удостоилась за этого места царицы Эсфири при российском Артаксерксе. Таков был ее путь, отпущенный Провидением. И она
