обручением Петр страшно кричал во сне. Даже не кричал, а выл, как воет обезумевший от боли хищный зверь. Даже Екатерина, привыкшая к припадкам царя (настолько, насколько к ним вообще можно было привыкнуть), и, как ей казалось, научившаяся смирять эту стихию ярости и страдания, на сей раз не могла его успокоить. Петр метался, среди разбросанных шелковых подушек и смятых покрывал из дорогого меха на широкой королевской кровати, и холодный пот мешался на его лице с выступившей на устах пеной и обильными слезами. "Ненавижу!.. Не прощу!.. Убью!!!", - с трудом разобрала бедная женщина в бессвязных воплях одержимого властелина России...
Взбудораженный ночным криком, замок всполошился, зашумел голосами, загрохотал тяжелыми шагами и лязгом оружия. Преображенская кордегардия , привычная ко всему, молчала и только молилась про себя, чтоб гнев "государя-батюшки" не обрушился на бесталанные головы караула. Всполошилась польская дворня, всерьез решившая, что в замок проникли заговорщики, а то и нечистая сила, и высочайший гость в опасности.
- До брони, хлопе! Зрада! (К оружию, парни! Измена!) - орал хриплый голос каштеляна . Кто-то гнусаво звал ксендза со святыми дарами.
К опочивальне сбежались польские слуги, растрепанные, полуодетые, но с обнаженными саблями и заряженными мушкетами. Они не привыкли еще к странностям великого государя, в отличие от часовых-преображенцев, которые с каменными лицами застыли у дверей и ничем не выдавали, что им было до озноба страшно. Екатерине пришлось выйти к полякам и, поблагодарив, отпустить их на покой: мол, царственному гостю приснился дурной сон, нет повода для беспокойства....
Петр всегда спал тревожно, тяжело, и его невенчанная жена знала: ему снится все тот же сон, жестокий, кровавый сон из детства. В нем он, десятилетний мальчишка, маленький царевич Петруша, с матерью, царицей Натальей Кирилловной, беззащитно стоит на высоком кремлевском крыльце, а под ним бушует озверевшая от злобы и хмеля толпа стрельцов, и отточенные лезвия бердышей алчут крови его сродственника и ближнего советника матери, боярина Артамона Матвеева...
Петр часто рассказывал Екатерине, как это было, добавляя подробности и детали, которые воскрешала его цепкая память, а, быть может, и рождало воспаленное воображение. Каждый раз этот рассказ заканчивался припадком гнева, и царь искал новых жертв для своей неизбывной мести. "Лекарке" бывало необыкновенно трудно умиротворять его душу, но она старалась, не жалея себя, понимая, какие непоправимые беды способен натворить всесильный монарх полночной страны! Разум Екатерины с трудом соглашался воспринимать рассказы царя о его детстве - таким ужасным и невероятным казалось это детство! В ее родном, тихом и умеренном Мариенбурге прежняя юная Марта не могла даже представить себе ничего подобного: ни хищного рёва кровожадной толпы, ни того, что живого человека можно разрубить на куски, ни того, что кому-то может понадобиться отнять жизнь беззащитного ребенка... Впрочем, и несчастному Мариенбургу, и бедняжке Марте суждено было испытать все это на собственном опыте, когда пришли войска фельдмаршала Шереметева и город пал к их ногам в дыму и пламени! И никто не пощадил их... А вот царица Наталья Кирилловна отмолила у стрельцов жизнь этого ребенка, своего младшенького сына Петруши, убийцы усовестились и отступили. Но ни мать, ни сын не смогли забыть того, как искренне любимого ими Артамона Сергеевича Матвеева убили у них на глазах.
Боярин Матвеев, дядя царицы Натальи Кирилловны, судя по рассказам Петра, был редкостным человеком. Одним из первых в темной и суеверной Московии он постиг свет европейского образования и культуры, и обратился к ним всей своей щедрой душой. А душа у Артамона Сергеевича была подлинно рыцарская - в европейском понимании этого слова. Боярин был вернейшим советником царя Алексея Михайловича и вдохновителем тех реформ, которые медленно, но верно обращали удельную и отсталую "полночную" страну к Западу - и с торговлей, и с державными договорами, и с победной войною. Умен и хитер был Матвеев, не ведал равных себе в умении очаровывать нужных людей и плести тонкую паутину политических интриг, но рано или поздно он был обречен натолкнуться на тяжелое, затхлое, как воды никогда не чищенного пруда, старомосковское невежество. За годы, проведенные в России, Екатерина узнала и научилась жалеть ее несчастный и забитый народ... Но и сейчас она не могла понять, откуда берется в нем - эта воинствующая, рабская темнота, этот озлобленный страх перед светом и новизной? Эти пороки сидели в русском народе - от родовитого боярина до последнего холопа, как осколок кости в запущенной старой ране, и всем, кто пытался эту рану врачевать, грозил беспощадный гнев самого раненого, принимавшего помощь за злоумышление.
Впрочем, поначалу Артамона Сергеевича даже любили на Москве. Любили так истово, как умеют любить только неумеренные и в добром, и в худом русские люди. Дошло до того, что когда он начал строить в самом сердце старой столицы белокаменный дом, стрельцы принесли боярину каменные надгробные плиты своих предков. Мол, используй в строительстве, батюшка-благодетель, возьми и не побрезгуй! Но лучше бы боярин побрезговал! Надгробные плиты навлекли гибель на веселый, хлебосольный, известный всей Москве дом Матвеева...
Падение могущественного боярина началось с внезапной смерти царя Алексея Михайловича и скоротечного царствования его старшего сына царя, немощного и кроткого духом Феодора Алексеевича. За Феодором стояли Милославские - старинная и богатая боярская семья, родня первой жены Алексея Михайловича Марии. Милославские имели все основания ненавидеть молодую вдову покойного царя, Наталью Кирилловну Нарышкину, ее "худородных" дядьев и братьев, особенно боярина Матвеева, высоко залетевших по милости почившего в бозе государя. Между собой они называли Наталью Кирилловну не иначе, как "волчихой", а ее сына малолетнего Петра Алексеевича - "волчонком". Милославские делали ставку на "своих Алексеевичей" - детей от Марии Милославской - на царя Феодора, на юного царевича Иоанна. Но, более их двоих, "малохольных" - на умную и решительную царевну Софью Алексеевну, обладавшую не только мужеподобным ликом, но и разумом государственного мужа.
При Феодоре Алексеевиче Артамон Матвеев со всем семейством отправился в ссылку - сперва в Пустозерск, затем - в Мезень, затем - в Лых. Наверное, даже высокообразованный Артамон Сергеевич ранее не ведал, что в Московском государстве существуют такие названия! Тем не менее, его участь несколько облегчалась усердными хлопотами второй жены царя Федора, Марфы Апраксиной. Когда скоропостижно скончался Феодор, думные бояре провозгласили царем маленького Петра Алексеевича. Боярин Матвеев вернулся на Москву, чтобы верно служить своей родственнице, царице Наталье Кирилловне, и стать первым советником у трона ее сына, а заодно - и посчитаться с обидчиками-Милославскими. Но время было упущено, связи на Москве ослабли, казна расточилась, а враги Артамона Сергеевича - Милославские - уже готовили ему скорый и страшный конец.
Май 1682 года выдался на диво жарким, и, должно быть, эта жара ударила в голову буйным и вечно недовольным своим содержанием стрельцам - наравне с крепким медом и "белой" водкой, которой в стрелецких слободах вдруг стали угощать даром. О последнем позаботился боярин Иван Михайлович Милославский. Стрельцы, в дырявых карманах которых давно не звенело лишнего медяка, ибо жалование не плачено, а скудные промыслы и тощие огороды дохода не дают, не зевали и потребляли дармовое угощение без меры. Хмель распалял в привычных к разнузданной удали душах старые обиды - на вороватых и заносчивых начальных людей, на скупую казну. В закипающую толпу стрельцов ловко замешивались подосланные Милославскими людишки. Наушничали, распространяли слухи, подбивали на бунт. Осмелев от напряженного внимания бородатых вояк, кричали с пустых бочек, что при Нарышкиных и боярине Матвееве, де мол, денег от казны православному воинству вовсе не видать, что "надежу-царевича" Ивана царица Наталья непременно изведет, а самих стрельцов заберут от домов и семей и поверстают в солдаты "нового строя" под началом немцев, шотландцев да прочих "лютеранов". Как да почему случатся такие небывалые дела, стрельцам недосуг было гадать: пьяный и обиженный всегда готов впасть в неумную ярость. А тут еще рассказывали про боярина Матвеева и царицу Наталью такие басни, что руки сами к бердышам, к саблям тянулись! Мол, царица и боярин ее ближний - чернокнижники, тайные латины, или, хуже того, лютераны - точно неведомо, но что не православной веры они, так это наверняка! И волчонка царенка Петрушку царица Наташка с псом Артамошкой Матвеевым тайком от покойного Алексея Михайловича в поганую веру окрестили (не важно в какую, только, вестимо, не в православную!).
Еще рассказывали посланные Милославскими людишки, что царица Наташка в кремлевских палатах бесовские игрища учинила, "тиятром" называемые. Что такое этот "тиятр" люди Милославских и сами толком не знали, но были твердо уверены - от лукавого! А боярин Матвеев - чернокнижник и кудесник - приказал немецкому лекарю Данилке фон Гадену царя Феодора отравой опоить, от чего Феодор Алексеевич, ясное солнышко, царь православный, и помер. Нынче же Данилка фон Гаден (имечко-то какое!) к царю Ивану Алексеевичу подбирается. А помогают чернокнижнику Артамошке Матвееву с царицей Наташкой оба царицыных брата, Ивашка и Афонька, а еще - молодой князь Михалка Долгоруков - сын стрелецкого начальника Юрия Андреевича Долгорукова, князь Гришка Ромодановский, боярин Языков да думный дьяк Посольского приказа Лариошка Иванов.
Стрельцы и уши развесили, а которые грамотные - даже поименный "синодик" по сим врагам люда православного немедля составили, чтобы случаем не упустить кого, когда резать будут. Поостереглись Милославские натравить стрельцов и московский люд только на патриарха Иоакима. Спору нет, патриарх одобрил избрание "волчонка" Петра на царство в обход сына Марии Ильиничны Милославской Ивана... Но чтоб предстоятеля православной церкви на бердышах разрубить - ведомое ли дело? С патриархом можно и после побеседовать, когда "волчонка" кончат, да напомнить ему, как изверг Малюта Скуратов преосвященного Филиппа, словно куренка, задавил... Смирится патриарх, одобрит воцарение "полудурка Ивашки" под мудрым сестринским доглядом царевны Софьи и надежной защитой рода Милославских!
15 дня мая 1682 лета от Рождества Христова поднялись стрельцы по всем своим слободам, отстояли наскоро заутреню, после похмелились и, вооружась, как на бой, хлынули грозной волной на Кремль. Пошли к царице Наталье требовать выдачи им головами обоих воров братьев Нарышкиных, да колдуна и греховодника Артомошки Матвеева, да князь Гришки Ромодановского, да думного дьяка Лариошки Иванова - и далее по "синодику".
Царь
