знала, всегда знала, что ей не тягаться с Евдокией - царицей московской, некрасивой, убогой и глупой в глазах царя Петра Алексеевича, но прекрасной и незабываемой для мужа чужого, ее Степушки.
Но теперь, когда царица Евдокия Федоровна стала монахиней Еленой, ненавистной государю, а Степушка продолжал тайно переписываться со своей зазнобой и принимал богомольцев да юродивых, приносивших от нее весточки, игра пошла нешуточная. И эта игра могла стоить жизни и Степану, и его нелюбимой жене, а их дочкам - свободы и состояния. Татьяна Васильевна порой видела себя и девочек (в жутких снах, от которых с криком просыпалась ночью) - в сибирской ссылке или в крепости, а мужа - покорно склонившим голову на плаху. Ах, Евдокия, Евдокия, царица, своему мужу постылая, сука драная, зачем отнимаешь чужого супруга? И если бы только отнимала - ты и на саму жизнь его посягаешь... А как сбудутся страшные Татьянины сны, и погибнет Степушка в лютых мучениях?
И все же Татьяна Васильевна к Степиному гостю вышла, хоть охая и вздыхая, принесла ему сбитню горячего и пироги с рыбой да с малиной. Скоромного не вынесла: человек Божий мясной пищи без особой надобности вкушать не станет. Впрочем, такая особая надобность у Босого случалась частенько - порою до трех раз в день.
Степушка богомольца этого, посланника, не с дворней усадил, а в господской горнице, за одним столом со всем семейством. Испугалась Татьяна Васильевна: а вдруг кто из слуг на Глебовых донесет, что принимают они гостя из Суздаля да за один стол с собой и дочерьми сажают?! Но Степан жену успокоил: мол, никто не знает, кто этот богомолец да откуда, а подслушивать разговоры майора Глебова дворня побоится: рука у хозяина крепкая, спуска никому не даст. Так и уселись вечером за стол, все вместе. Потом Степушка жену с дочками спать отослал да сам с богомольцем остался.
Мишка Босой поесть любил, от пирогов с рыбой да с малиной, почитай, ничего не осталось. А что не съел, то в переметную суму положил. Запаслив был богомолец... Туда же добавил украдкой пару серебряных ложек со стола - мало ли что Божьему человеку в дороге пригодится?
Майор Глебов хмелён был, но спать не пошел, за столом с гостем засиделся. Стал про житье-бытье Евдокии расспрашивать. Как, мол, живет инокиня смиренная, Еленой называемая, не забыла ли своего Степана?
Мишка Босой рейнского вина с хозяином выпил (даром, что Божий человек...), рассказывать начал.
- Почитают царицу Евдокию Федоровну в Суздале. Ни в еде, ни в питье, ни в одежде она не нуждается. На богомолье по окрестным монастырям ездит. Но верных своих друзей да помощников не забыла.
- Как так, на богомолье ездит? Разве то матушка-игуменья позволяет? - усомнился Глебов.
- Матушка-игуменья первая к руке царицы Евдокии Федоровны приложиться спешит. Почитают царицу в Суздале как святую и Руси заступницу...
- Царицу? - задумчиво переспросил Глебов. - Не инокиню? Разве не постригли в монахини Евдокию Федоровну?
- Постригли, али нет, нам про то неведомо... - хитровато прищурился богомолец. - А ведомо то, что в молитвах Евдокию-свет Федоровну поминают как царицу благочестивую московскую... Одна у нас, грешных, надежда - что царевич Алексей Петрович с Евдокией Федоровной воцарятся да царь-Ирод преставится... А солдатку его Катерину с дочками - в монастырь!
- Мечты все это пустые... - не поверил Глебов. - Крепко сидит на престоле российском царь Петр. Армия за него. Я сам - человек служивый, я про то доподлинно знаю.
- Может, солдатики и за царя Ирода... - отрезал Мишка Босой. - А народ честной за Евдокию Федоровну с Алексей Петровичем стоит!
- Что народ? У армии - сила, она с царем в походы ходила. Солдаты да офицеры ему крепко верят.... - усомнился Глебов.
- Ты, Степан Богданович, и сам ахвицер... А Евдокии Федоровне - друг вернейший. Как так? - переспросил Мишка.
- Я Прасковьюшку, Евдокией в браке названную, с юных лет знаю... Потому и служу ей. - объяснил Глебов.
- Вот и подбей за нее солдатиков! Подсоби матушке-Руси! Чтоб старая жизнь на Русь вернулась... Нечего нам с иноземцами погаными знаться да нравы их почитать... Кровь за поганые свейские болота проливаем. Для какой-такой нужды?!
- Ты, что ль, кровь проливаешь, человек Божий? - издевательски спросил Глебов.
- Солдатики проливают, жалко мне их, болезных... - тонким, скулящим голоском запричитал Мишка.
- Слышь, Мишка, я вскорости в Суздаль поеду... Рекрутов набирать... - шепотом, почти в ухо гостю, сказал Глебов, озираясь на дверь. - Ты меня к Евдокии Федоровне и введи...
- Духовник царицы, отец Федор Пустынный, поможет... Он - человек праведности великой! - пообещал Босой.
- Вот и сладили! - решил Глебов. - А теперь спать иди, богомолец!
- Что ж передать от тебя царице нашей благочестивой?
- Что скоро она старого друга увидит...
- Письмишко то напишешь?
- Напишу... С утра напишу... Прощай покуда.
Мишка Босой пошел спать в особый, отведенный ему чуланчик, а Глебов еще долго сидел за столом и думал свою тяжкую думу. Что ж, значит судьба у него, майора, такая, за Прасковьюшку в петлю лезть да с самим царем тягаться... Смерть не страшна, муки страшны, а все ж нельзя Прасковьюшку в беде бросить. Первая любовь не забывается. Видно, любовь эта и последней у него окажется. Увидимся в Суздале, в келье ее монашеской, а там... А там - будь что будет! На миру и смерть красна...
Глава 4. Свидание в Суздале
Степан Глебов приехал в Суздаль для рекрутского набора и, возвещая о своем появлении, прислал инокине Елене щедрые дары: два меха песцовых да пару соболей, из которых она сделала себе шапку, и сорок собольих хвостов... Евдокия расстелила соболя на коленях, нежно гладила их огрубевшими пальцами, прижималась холодной щекой к бархатистому меху, пытаясь удержать, уловить его тепло. Ей казалось, что меха сохраняют тепло рук любимого Степушки, собиравшего для нее эти подарки. Инокиня улыбалась своим горячим, любовным мыслям и у нее было блаженно-счастливое лицо - как в юности, когда они со Степушкой случайно или почти случайно сталкивались на Солянке, по дороге в храм, на утреннюю или вечернюю службу, и украдкой пожимали друг другу руки. На Евдокии было мирское платье - и настроение ее посетило мирское, почти праздничное.
Такой царицу увидела инокиня Маремьяна, прислуживавшая Евдокии, иссохшая, седенькая старушка, строгая и суровая. Евдокию она, однако, почитала, видела в ней не смиренную монахиню, а подлинную московскую царицу, почти святую. И у этой святой должно было быть приличествующее случаю и страданиям просветленно-мученическое лицо. Но сейчас Евдокия выглядела легкомысленно-счастливой, и это выражение мирского счастья, застывшее на лице царицы, несказанно обеспокоило Маремьяну.
- Почто улыбаешься, матушка Евдокия Федоровна? - строго спросила старица. - Вижу, мысли у тебя греховные, бабьи...
- И верно, бабьи... - тихо рассмеялась Евдокия. - Милого друга вспоминаю - словно перед собой вижу...
- Ах, матушка, быть беде! - запричитала Маремьяна. - Для чего ты монашеское платье сняла и в суетный наряд обрядилась? Коли узнает кто, как быть? И мысли у тебя греховные... В святых стенах да о земном счастье думать - как можно?
- Не могу я иначе... - с тихим вздохом сказала Евдокия. - Каждый день я о нем думаю...
- О ком это - о нем, матушка?
- Об ангеле моем, Степушке... Скоро и сам сюда явится... Жду я его... Жду мое ясно солнышко в темнице этой постылой...
- В темнице? - ужаснулась Маремьяна. - Это ты, матушка, о монастыре святом такое говоришь? Бога побойся!
- Господь меня простит! - уверенно сказала Евдокия. - Он прощает тех, кто любит... А я сильно люблю.
- Что ж ты такое говоришь, матушка? Тебя русский народ святой почитает, а ты в стенах монастырских полюбовника ждешь? Не введу я его к тебе - так и знай!
- Велика беда... - рассмеялась Евдокия. - Ты не введешь, другой введет.
- Кто ж это такой, другой? Не знаю я таких нечестивцев! - отрезала Маремьяна.
- Духовник мой, отец Федор Пустынный, Степушку ко мне и введет! - уверенно сказала Евдокия и прижала подаренные меха к лицу. Как мягко и нежно касались они ее щек и губ, словно руки любимого.
- Не введет к тебе отец Федор полюбовника, не бывать тому! - возвысила голос Маремьяна.
Но Степан Глебов пришел к Евдокии - и не единожды. Вводил его к Евдокии отец Федор Пустынный - для укрепления духа царицы-матушки, которая, как верили многие в Суздале, непременно восстанет против царя-Ирода вместе со своим сыном Алексеем. Екатерину, новую жену Петра, в Суздале не считали царицей. Подлинная царица была здесь, с ними, и дух ее следовало укрепить - пусть даже и тайными встречами с полюбовником.
Когда к Евдокии приходил Глебов, старицу Маремьяну отправляли кроить телогреи для царицы или читать молитвы за ее здравие. Евдокия была сама не своя от счастья: Степушка здесь, с ней рядом, и не украдкой, как в старые времена, в покоях царицы Прасковьи Федоровны, а почти не таясь. Встречи с Глебовым придали Евдокии твердости. Теперь она часто говорила старице Маремьяне да другой своей наперснице, монахине Каптелине: "Все наше, Государево, и Государь за мать свою что воздал стрельцам, ведь вы знаете; а сын мой из пеленок вывалился".
Евдокия без всякого стеснения пользовалась именем своего несчастного сына, веря, что он отомстит за нее Петру. А между тем Алексей Петрович лишь смутно представлял себе тайные планы матери, и не внезапная смерть отца мерещилась ему в дерзновенных помыслах, а лишь тихая и спокойная жизнь где-нибудь вдали от двора и отцовских забот, в деревеньке своей Рождествено. Алексей Петрович был тих духом и нравом, но Евдокия решала и за него, и за Глебова. Попранной, поруганной женщине хотелось мести. Упрямая и жадная ненависть трепетала в ней, и она бестрепетной рукой вела своего любовника на плаху, а сына в крепость или на смерть. К Евдокии в Суздаль приезжали разные люди, противники новых порядков, шушукались с ней по углам, говорили о скорой перемене власти. Царица часто выезжала на богомолье в окрестные храмы и монастыри и привлекала к себе сторонников.
В утренних сумерках, уходя от Евдокии, Глебов растерянно шептал молитвы Христу-заступнику, ангелу-хранителю и Богородице и думал о том, что поневоле стал заговорщиком. Лаская царицу в ее келье, он слушал упрямый, исполненный гнева и жажды мести шепот Евдокии. Она призывала все мыслимые и немыслимые несчастья на голову царя Петра и его полюбовницы-чухонки, солдатки Катерины, и на их дочерей Аньку с Лизкой. Говорила о том, что сын отомстит за мать, подымет против царя-Ирода своих сторонников, и даже предлагала Глебову поднять против царя собранных майором в Суздале рекрутов. Глебов полагал, что его Прасковьюшка бредит. Он внушал любовнице, что несказанно трудно тягаться с Государем, победившим самого свейского короля Карла XII. Но несгибаемая Евдокия этому не
