верила и тайно совещалась с разными людьми - посланниками от родовитых боярских семей, которых приводил к ней Федор Пустынный, монахами и богомольцами, со всяким пришлым и беглым людом. Все они клялись постоять за царицу, и Глебов нехотя присоединял свой голос к их голосам.
Однажды ночью, после жадных и быстрых ласк, слов любви, обращенных к нему, и проклятий в адрес Петра Алексеевича, Глебов сказал любовнице:
- Под топор подведешь меня, Прасковьюшка... А прежде - на дыбу князь-папе Ромодановскому, на муки лютые... Упряма ты, знаю, но царь упрямей тебя!
Евдокия жадно прильнула к Глебову, зашептала ему на ухо: "Не бойся, ангел мой, светик мой ясный, яхонт мой драгоценный! За нас Русь святая!".
- Где ж тут святость, Прасковьюшка, когда ты не только ему самому, а его детям погибели желаешь? Нешто это по-христиански?
- Дети царя-Ирода греховны! Яблоко от яблони недалеко падает... - яростно прошептала Евдокия.
- А ежели он так о твоем сыне подумает? Ты на его детей смерть кличешь, а государь на твоего сына погибель призовет... - предположил Глебов.
- Не посмеет он Алешеньку обидеть... Алешенька - и его сын...
- Слыхал я, Прасковья, что царевича при дворе твоим щенком кличут. И редко - сыном царевым. Словно подозревает государь что...
- Подозревает? - губы Евдокии исказила полуухмылка. - Пущай подозревает! А, может, и не его Алешенька сын, а твой?
- Мой? - охнул Глебов, вырвавшись из жарких, обнимающих рук Евдокии. - Быть того не могет... Когда мы с тобой снова повстречались, ты уж Алексеем брюхата была...
- По числам выходит, что царев мой Алешенька, а по духу - твой! - призналась Евдокия, прижимаясь к горячей, родной спине возлюбленного
- Как так, по духу? - не поверил Глебов.
- Все время я, Степушка, тебя представляла, когда с царем была. О тебе думала даже когда с ним на супружеском ложе лежала... Представляла, что это не он, а ты со мной. Стало быть, по духу ты - отец Алешеньки, а по крови - царь-Ирод!
От этих признаний Глебову стало жутко. Он зажал Евдокии рот.
- Молчи, Прасковья, молчи! - зашептал он. - Не ровен час, кто услышит. И у стен уши есть.
- Здесь все за нас! - попыталась успокоить Глебова Евдокия. - Мы с тобой Русь взбунтуем, Алешеньку на царский престол возведем, и сами в чести будем. А царю-Ироду с полюбовницей его чухонкой да с девками-выблядками - смерть!
- А если не им, если нам? - Глебов до конца понял, как тверда воля Евдокии. Тверже, чем его собственная. И почти такая же стальная, как у Петра. Понял, и стало не по себе. Но он уже слишком далеко зашел, придется идти до конца.
- Не нам, им! Верь мне, так и будет! - не таясь, почти громко, воскликнула Евдокия. - Сын мой за меня отомстит!
Над Суздалем плыла ночь - черная, глухая, полная тайн, заговоров, лютой ненависти и обиды. Оскорбленная Евдокия страстно желала смерти и мук не только Петру, но и его новой жене и дочерям. И, чувствуя эту ненависть, не спала новая жена царя, Марта-Екатерина. Поднималась с супружеского ложа и долго стояла у дворцового окна, вглядываясь в белесую питербурхскую ночь и повторяя слова молитв - и католических, и лютеранских, и православных. Екатерина вспоминала давнее мариенбургское видение - женщину в черном, монахиню или царицу, смотревшую на нее, как, должно быть, смотрела отвергнутая Астинь на новую жену Артаксеркса, Эсфирь. От этой ненависти Екатерине становилось холодно и жутко. И она часто шептала себя ночами: "Или я, или она... Или ее сын, или мои дети...Кому-то из нас не жить...". И пока Екатерина даже не представляла себе, как недалеки ее слова от близкого и кровавого будущего.
Глава 5. Русская Роксолана
Верный слуга Рустем не оставил свою госпожу. Он поехал вслед за ней в далекий и туманный северный город, словно сотканный из серебристо-белой пелены. Даже ночи здесь часто бывали не черными, как смоль, а белесыми, словно утренние облака. От реки и земли тянуло холодом и недавно возведенные дома и храмы тонули в сказочном, неправдоподобном мареве. Все в этом городе удивляло Рустема - и то, что он стоял не около воды, как столица Оттоманской Порты великий Истанбул, а буквально на воде, на небольших островках, соединенных мостами. Дели Петро называл этот странный город Парадизом, райской обителью, а жители, как и рабочие, согнанные на верфь, каждый день боялись наводнения. Даже смелый Рустем боялся, но понимал: главное - спасение госпожи. Для того он и рядом с ней, чтобы не позволить стальным, жестоким водам реки, которую гяуры называли Невой, поглотить царицу. Он здесь, чтобы защищать ее не только от природы, но и от врагов, а злодеев, злоумышлявших на государыню, и в Петровом Парадизе, и особенно в главной столице русских - Москве, было немало. Во дворце не то что в лагере русской армии на Пруте, здесь не так безоговорочно уважали Екатерину. Здесь не называли ее спасительницей армии, а лишь порой злобно или едко посмеивались над чухонской "портомоей", ставшей русской царицей. Рустем очень удивлялся этим сплетням и однажды даже спросил у Екатерины, правда ли то, что она в походах стирала белье солдатам.
Екатерина рассмеялась, но как-то устало: должно быть, она уже не раз слышала эти пустые враки и даже отчасти смирилась с ними. Рустему госпожа объяснила, что в юности была воспитанницей священника-вероучителя, иначе говоря - имама, из далекого города Мариенбурга, и что попала вместе с этим священником и его семьей в русский плен, когда город взяли войска Дели Петро. Что в плену она сначала жила в дому у старого военачальника Шереметева, экономкой, то есть домоправительницей, потом попала к светлейшему князю Меншикову, который, увы, обошелся с ней недостойно, но она ему это простила. А потом стала царской лекаркой - то есть смиряла гневные припадки Дели Петро, и за это царь полюбил ее и взял в жены.
Рустем слушал-слушал, а потом сказал госпоже, что она - вторая Роксолана.
- Кто такая Роксолана? - спросила Екатерина, и так заинтересовалась, что даже чашечку с кофием отставила. Вся так и подалась навстречу Рустему, ожидая продолжения рассказа. Юный татарин неторопливо отстегнул саблю и сел у ее ног, на мягкий многоцветный ковер. Персидские ковры, бесспорно, лучше, но и гяуры умеют украшать свои дворцы. Особенно князь Меншиков, почтенный эфенди. У него во дворце такая роскошь, что царская резиденция выглядит по сравнению с ним маленьким, скромным домишком. Видно, Меншиков богаче самого Дели Петро. Потому-то русский царь то и дело ездит к нему то ужинать, то обедать, а то и праздники во дворце своего визиря устраивает. Странное дело! Ни в благословенном Крымском ханстве, ни в Оттоманской Порте такого не бывает. Как может визирь стать богаче самого султана? А Дели Петро - странный царь. Роскошь ему будто совсем и не нужна. Сам вытачивает лампы из слоновой кости, словно простой ремесленник. Сам зубы дерет, словно обычный лекарь. И даже топором на корабельной верфи орудует... Чудеса да и только!
- Так кто же такая Роксолана? - снова спросила Екатерина.
Рустем уселся поудобнее, скрестив ноги, и стал рассказывать. Красиво, цветисто, как певец-шаир при ханском дворе. В дворцовые окна вплывал вечер, искажая очертания вещей, все вокруг становилось зыбким, таинственным, и пряно, тягуче лилась речь Рустема.
- Роксолана была великой царицей, госпожа, и жила она почти два века назад. Так я читал в старинных книгах...
- Читал старинных книгах? - изумилась Екатерина. - Вот уж не знала, что ты умеешь читать! Ты, сын простого кочевника...
- Я никогда не говорил, что я сын пастуха, моя госпожа, - с достоинством ответил юноша. - Мой отец - тысячник у нашего владыки хана, мои старшие братья - сотники! Да, я простой нукер, но только потому, что это был мой первый поход. И учился я не только владеть луком и саблей, но и читать на языке Пророка, а еще - на языке московитов... Так я рассказывал тебе о Хасеки Хюррем Султан, известной в вашем краю как Роксолана. Она правила Оттоманской Портой наравне с самим султаном Сулейманом, да благословит Аллах его память! В Блистательной Порте ни до, ни после нее не бывало такого, чтобы женщина правила наравне с мужчиной, но Роксолана так влюбила в себя султана Сулеймана, что он позволял ей все. Она выезжала из дворца Топкапы на праздники и охоту, а гяурские живописцы даже писали с нее портреты...
- Портреты? - переспросила Екатерина. - Разве турецким женщинам дозволено открывать лица перед посторонними мужчинами?
- Никому это не было дозволено, кроме Роксоланы. - объяснил Рустем. - Она очаровала великого султана не только своей красотой, но и умом, и стала его соправительницей. А родом она была из гяурских стран, как ты. Из Украйны, которую мы, татары, часто грабим, ибо жители ее часто беззащитны. У них есть смелые мужи, казаки, но эти отважные воины не всегда успевают дать нам отпор. И тогда мы сжигаем села и уводим в плен жителей, а потом продаем их турецким купцам... И детей, и женщин, и тех мужчин, которые не осмелятся скрестить с нами оружие и отдадутся в плен. Таково право сильного. Вот и Роксолана сначала была рабыней, пленницей, почти как ты...
- Я знаю край, о котором ты говоришь... - задумчиво сказала Екатерина. - Мой державный супруг воевал там, когда армия Карла XII вторглась в эти земли. Украйна, Малороссия... Мой отец, Самойло Скавронский, был родом откуда-то из этих мест. Но он служил литовскому гетману Сапеге. Мои родители умерли, когда я была совсем маленькой. Нас с братьями и сестрами взяли по своим домам добрые люди. Я попала к мариенбургскому пастору Глюку. Значит, я и вправду новая Роксолана... Скажи, она была хороша?
- Она была прекрасна, как и ты, госпожа! - восхищенно воскликнул Рустем. - И сначала она попала не в гарем самого султана, а лишь в дом великого визиря Ибрагима. Но Ибрагим не справился с украинской рабыней и отдал ее султану Сулейману.
- И со мной было так... - грустно согласилась Екатерина. - Я стала военной добычей, как и она. И недолго пробыла в доме у великого визиря - то бишь князя Меншикова. А потом меня заметил государь Петр Алексеевич.
- Я долго думал о твоей судьбе, госпожа... - продолжил свою речь Рустем. - И боюсь, что тебя, как и Роксолану, ожидает самое страшное...
- Но самое страшное я уже пережила! - воскликнула Екатерина. - Плен, рабство, позор...
- У тебя две луноликие дочери, госпожа... Нескольких детей ты потеряла... Но недавно родился сын, наследник...
Екатерина испуганно вскочила с кресла и подошла к двери, из-за которой доносилось тихое пение няньки, убаюкивавшей ее долгожданного сына, маленького Петрушу. Взялась было за ручку двери, хотела войти туда, но Рустем остановил ее и снова усадил в кресло:
- С твоим сыном все хорошо, госпожа. Но у него есть враги. Как и у тебя. И главный твой враг - отвергнутая жена Дели Петро. У Роксоланы тоже был такой враг. Первая жена Сулеймана - Махидевран. И ее сын Мустафа.
- Я слыхала, что в Турции есть страшный закон, по
