никогда не обидит доверившуюся ему панну! Пока будет жив…
Ах, Урсула, умная холодным разумом и опасно проницательная старшая сестрица, ведь это с твоего письма, отосланного отцу в Самборский замок все и началось! Пан Ежи, пораженный внезапными новостями, много раз читал это письмо вслух жене и детям в большой пиршественной зале. И внимательнее всех внимала ему пятнадцатилетняя Марыся, бредившая принцами и императорами. От охватившего ее необъяснимого душевного волнения она, глупая честолюбивая девчонка, все дергала тогда пышную бархатную скатерть с длинными кистями… Помнится, даже оторвала одну! А пан Ежи читал торжественно и громко, как принято только произносить молитвы, и даже слуги и челядь сбежались на его голос:
«Хочу поведать вам, дорогие мои родители, и вам, братья и сестры, о дивной, таинственной истории, что приключилась в доме князя Адама Вишневецкого, коего верным вассалом и родичем является супруг мой Константин. Есть у князя Адама слуга, что оказался вовсе не слугой, а сыном ужасного тирана Ивана, царя Московии, чьи страшные дела известны всей Речи Посполитой. Поначалу ни князь Адам, ни супруг мой Константин нимало не подозревали о том, что слуга этот окажется впавшим в несчастье принцем. Он молод, хорошо воспитан, образован, с манерами шляхтича, и князь Адам даже подумал, что такой человек не похож на слугу и нанялся к нему, только будучи в крайнем несчастье и без средств. Но в Речи Посполитой немало нищих шляхтичей, которые за честь почитают служить магнатам («В наших краях, известно, кинь камнем хоть в пса – попадешь в шляхтича!», - прервав декламацию, проворчал пан Ежи).
Потому князь Адам не стал расспрашивать молодого человека о его родословной. Истина открылась случайно, когда слуга сей тяжело заболел и лежал без сил на одре недуга. Он умолял призвать к нему православного священника, дабы исповедоваться и причаститься. Князь Адам, как вам известно, склоняется к православию, и потому исполнил просьбу единоверца.
На исповеди слуга рассказал, что он московский принц Димитр, младший сын тирана Ивана, чудом спасшийся от приспешников нынешнего царя Московии Бориса. Священнику, а после и князю Адаму Димитр показал золотой нательный крест, на коем было вытеснено имя «Димитрий». Он уверял, что вместо него в граде Угличе убили другого ребенка, а сам он был отвезен неким врачом, подданным аглицкой королевы Эльжбеты, к далекому северному морю, где и скрывался от коварного Годунова в монастырях. Так прошло много лет, и спасенному принцу помогали многие добрые люди, чьих имен он не хочет называть. Ныне же он решил укрыться от царя Бориса в землях Речи Посполитой и просит у князя Адама помощи и защиты.
Верить ли сему, не знаю, дражайшие мои родители, братья и сестры, но князь Адам и супруг мой, князь Константин, верят беспрекословно. Вскоре вы сами будете иметь возможность увидеть принца Димитра, ибо князь Адам и князь Константин намерены привезти его к вам, в Самбор. О дальнейшем вам напишет мой супруг.
Ваша любящая и покорная дочь, княгиня Урсула Вишневецкая».
- Необыкновенная история! Воистину явленное миру чудо Божье! – воскликнула богомольная пани Ядвига. – Если только это окажется правдой…
- Ах, матушка, этот слуга, сразу видно, и вправду переодетый принц! – возбужденно подхватила с другого конца стола Марыся, хоть было и предерзко с ее стороны перебивать старших.
- Может, принц, а, может, и ловкий мошенник, который обвел вокруг пальца доверчивого князя Адама… Наш Адам, как и все схизматики, не семи пядей во лбу! - развязанно заметил средний из сыновей пана Ежи, дерзкий и самолюбивый Станислав.
- Если они едут сюда, то мы вскоре сами сможем увидеть этого Димитра! – веско заключил пан Ежи. - На все воля Божья, дети мои, на все воля Божья… Урсула – умная девочка. Она радеет о благе нашего дома. Вишневецкие не зря везут сюда этого Димитра. Подле его фортуны может подняться и счастье рода Мнишков. Московия обильна землями и пахотными холопами! Если этому принцу посчастливится вернуть себе престол, а мы окажемся в удачный час рядом с ним… Допустим, к примеру, принц влюбится в одну из наших дочерей? Скажем, в Марысю? Чем она не хороша? Станет владычицей Московии!
- Я? Королевой? – в смятении переспросила Марыся, и щеки ее залил стыдливый румянец. – Не может быть! (Но глупое сердце ее пело: «Может быть! Может быть! Конечно, так и будет!» Ах, если бы знала тогда пятнадцатилетняя наивная девочка, что вожделенное Московское царство станет ей тюрьмой, а скоро и могилой!).
- Это все бредни, отец, типа твоей вечной сказочки про Шарлеманя! – недоверчиво скривился пан Станислав, все чаще осмеливавшийся перечить главе дома Мнишков. – Кто же посадит этого бродягу, бывшего слугу, на московский трон? На этом престоле крепко сидит Годунов!
- Кто?! Вот ты и посадишь, когда я повелю тебе взяться за саблю! Мы! Речь Посполитая! Наше шляхетное войско! – воинственно выкрикнул пан Ежи, стукнув кулаком по столу. – Тогда Московия будет другом и Литвы, и Польши, а не нашим врагом, как ныне, и все ее богатства откроются для нас на вечные времена!
- После кровавого тирана Ивана и коварного узурпатора Бориса Годунова в Московии воцарится благородный король-рыцарь, обязанный нашему шляхетству… Уж мы сумеем взыскать с него за услуги! – поддержал отца старший сын, Николай, правая рука отца, отличавшийся расчётливостью и крепкой хваткой к хозяйству.
- А наша Марыся станет королевой этого московского короля! – весело засмеялся третий сын, юный Сигизмунд, сам названный в честь короля Речи Посполитой.
- Почему Марыся? Почему не я? – обиженно вмешалась в разговор одна из дочерей, хорошенькая Бася, еще подросток.
- Мала еще! В куклы пойди поиграй! – с деланной суровостью прикрикнул на Басю пан Ежи. - А лучше посиди и почитай из латинской грамматики или из древних авторов. А то целый день по всем коридорам только твой топот и слышен!
- Еще медведя на охоте не убили, а уже шкуру его делят! – не отступал скептик Станислав. – Ишь, раскудахтались! Посмотрим, какого бродягу привезут к нам Вишневецкие! Кто докажет, что он и вправду – принц?!
- Если сам князь Адам поверил этому Димитру, то он и вправду – принц! А ты не смеешь унижать такими словами этого благородного юношу, братец! – в запальчивости воскликнула Марыся, бросаясь на защиту предположительного Димитра с такой горячностью, будто он уже стал близким ей человеком.
- Ага, принца-то еще везут, а Марыська наша уже влюбилась! – съехидничал брат. – А вдруг он окажется кривой, прыщавый и некрасивый? Ты не подумала, сестренка?
- В кавалере должно быть прекрасно не лицо, а душа, помыслы и стремления! – пылко парировала Марыся, почему-то совсем не испугавшаяся шутливых угроз Станислава. Уж она-то заранее знала, что Димитр – красив… ну, по крайней мере очень интересен собою!
- Выхватить из-под Годунова московский престол – куда как прекрасное стремление! – буркнул Станислав. – Особенно если с помощью наших польских сабель! Мы много воевали с Москвой, и все эти войны дались нам большой кровью…
- Скажи просто: ты боишься идти на войну, мой храбрый братик! – хихикнула Марыся.
- Станислав Мнишек ничего не боится!! Но ссориться с московитами только из-за того, что Вишневецкие хотят всучить нам какого-то сомнительного бродягу…
- Князь Адам известен своим легковерием на всю Речь Посполитую, - неохотно признал пан Ежи. – А зять наш, Константин, повторяет все, что скажет князь Адам. Нет им обоим веры и у меня. Сам все проверю, сам этого бродягу прощупаю, каждую косточку ему перетряхну… Слышите, сам, а вы - молчите!!!
Пан Ежи снова треснул по столешнице так, что зазвенели серебряные кубки на подносе)
- Тряси ему кости, муженек, да не перестарайся! – в семейных спорах пани Ядвига старалась не уступать мужу (пусть помнит, что она рода Тарло, а Тарло богаче и знатнее Мнишков!), а оказывать ему разумную поддержку. – И не забывай, что признанный московский принц нам больше выгоды и удачи сулит, чем разоблаченный бродяга! Вспомни, что сам только что говорил о новых землях и мужиках, а ведь нам еще дочкам приданное готовить, замуж выдавать!
С этими словами мать так выразительно и великодушно посмотрела на Марысю, что та вдруг совсем смутилась и, видимо от этого, оторвала от скатерти еще одну кисточку. Видя это, засмеялись другие сестры, потом – братья. И даже тучный пан Ежи в конце концов раскатисто захохотал, придерживая широкими волосатыми ладонями объемистое брюхо с таким довольным видом, будто уже держал в руках Московское царство. Один Станислав мрачно хранил молчание. Он как будто предчувствовал еще тогда, что эта безумная затея с «московским принцем» принесет роду Мнишков только беды и страдания…
Ах, несчастные, ах, легковерные, принц он или нет – это совсем не важно! Важно то, могла ли Московия принять с Запада государя-рыцаря, пусть благонамеренного и смелого, но глубоко чужого ее огромной, мощной, неистовой и в то же время охваченной вековым сном душе! Теперь, в башне Коломенского кремля, Марина понимала: не могла, не приняла и не примет никогда.
Но тогда, под кровом отеческого дома, юная, жадная к жизни и не знавшая ее Марыся упивалась безумными мечтами.
В этом горьком мире, наверное, есть то, что страшнее неволи и безысходности. Это расплата за несбывшиеся мечты.
А смерть – не страшная. Она – желанная. Она – свобода…
***
Каким она увидела Димитра впервые? В тот необыкновенный день, когда в Самборском замке все замерли в ожидании и томились от мучительного, невозможного, расцвеченного самыми невероятными фантазиями любопытства… В тот день (о, Господь Всемогущий, как тяжело это вспоминать сейчас, в Башне, когда от стены до стены – четыре шага, а в сердце – ад!) Марыся и Бася почти не отходили от большого, с цветными стеклами, стрельчатого окна в приемной зале. Они знали, что сейчас приедет старшая сестричка Урсула, с ней – князь Константин Вишневецкий, а, может, и сам князь Адам, а с ними, а с ними… А с ними тот самый молодой господарчик, которого даже недоверчивый пан Ежи с недавних пор перестал называть бродягой, а пани Ядвига зовет «принцем и будущим владыкой Московии».
Марианна все утро провертелась перед зеркалом, загоняла покоевых панн (8.) то за душистой пудрой, то за особенным гребешком для ее густой шелковистой косы… В конце концов она так сама собой осталась довольна, что залюбовалась собственным отражением, задумчиво подперев щеку кулачком. А Бася – наоборот, обиженно надула губки и демонстративно отвернулась. Во-первых, ей не дали нарядиться в платье сестрицы Урсулы – синего бархата со шлейфом и пышными рукавами, сказали, что мала еще, младше Марыси. А, во-вторых, или, скорее, в-единственных, Марыся была слишком хороша собой и затмевала Басю.
Стоял на редкость теплый март 1604 года, снег уже растаял, весенний воздух будоражил кровь и кружил голову, и Марысе отчаянно хотелось, чтобы «молодой московский господарчик» оказался красивым, статным, смелым и добрым, настоящим рыцарем, и влюбился в нее.
Вот они появились… Беседуя, идут через двор замка. Сейчас поднимутся по парадной лестнице, надо быть наготове. Отец, сестричка Урсула со своим князем Константином (князя Адама
