коней вязать ступайте!» Подождал, пока по лестницам стихнет топот сапог и лязг оружья, еще раз обернулся на молодого стрелецкого начальника, подмигнул ему, распахнул дверь и шагнул за порог.
Сотник ожидал, что коморка пленницы будет не Бог весть какой просторной, но тот крошечный чуланчик, в котором он оказался, живо напомнил ему место не жизни, а последнего успокоения – могилу, или, скорее, каменную раку, в которую навсегда опускают царственные останки. Вытянутых в сторону рук почти хватило, чтобы достать до сырых стен. Узенькая бойница, скупо пропускавшая лучик света, и та была до половины заложена свежим кирпичом. И, тем не менее, в этой келейке нашлось место для грубого деревянного ларя, покрытого колючим соломенным тюфяком и старым лоскутным одеялом. Он, как видно, служил пленнице и постелью, и хранилищем ее скудного скарба. Две женщины, черты которых Федор не сразу различил в полутьме, сидели на убогом ложе, крепко держась за руки. Увидев вошедшего вооруженного человека, одна из них, повыше и покрепче на вид, порывисто вскочила и подалась ему навстречу, словно пытаясь закрыть подругу собой.
Федор сделал рукой успокаивающий жест и еще раз, несколько оторопело, обернулся к молодому стрельцу:
- Слушай, брат-сотник, а две-то их почто? И впрямь колдовство…
Тот, словно спохватившись, поспешил пояснить:
- А, да это Аленка, прислужница, с девичьего монастыря ходит за Маринкой доглядывать, прибирать. Мои-то людишки ее, должно, в келейке сдуру и затворили!
Теперь Федор и сам мог разглядеть девушку. Еще совсем молоденькая, с милым полудетским круглым личиком, но рослая и крепкая, как видно, давно привычная труждаться и сносить лишения, она была облачена в простенькое домотканое платье. Светловолосую головку с дерзко высыпавшимися на лоб прядями покрывал длинный плат вроде монашеского апостольника, но из дешевой небеленой холстины, выдававший невысокое положение своей обладательницы в монастыре – нерясофорная послушница, а то и просто служка. Девчушка сразу понравилась Федору, вернее, понравилась та смелая горячность, с которой она бросилась на защиту своей подопечной. На нее, верно, можно будет положиться.
- Экая ты боевая, Аленка-прислужница, - обратился он к ней с дружеской насмешкой в голосе. – Ну-ка посторонись ради дела государева! Да не бойся ты, глупая. Я не со злом пришел…
Прислужница недоверчиво оглядела сотника, без всякого почтения наклонив голову набок, но все же отступила и села подле второй женщины, снова взяв ее за руку. Пленница за все это время не произнесла ни слова и, казалось, даже не пошевелилась. Ее непокрытая голова с гладко убранными темными волосами, слегка посеребренными с висков ранней сединой, безразлично и в то же время гордо повернутая куда-то вбок, казалось в смутном свете выточенной из благородного светлого камня - такими неживыми и чеканными были тонкие и обостренные невзгодами черты лица. Лишь голубоватые жилки, едва проступавшие на тонкой белой шее, говорили о том, что под этой мраморной кожей еще бежит, сохраняя последние силы жизни, теплая кровь. Глаз, полуприкрытых пушистыми ресницами, Федор не видел вовсе, а вот ресницы узнал – они, должно быть, одни остались прежними от прежней Марины… Стало неловко и немножко стыдно, как будто он, здоровый и сильный, вошел в дом, где угнездились болезнь и горе.
Отступив на шаг, чтобы лучше рассмотреть пленницу, Рожнов слегка поклонился и, старательно подбирая польские слова, произнес:
- Витай, пани Марина! Я послан великим государем всея России Михаилом Феодоровичем охранять тебя. Никто больше не причинит тебе зла, над тобой отныне волен только сам великий государь. За этим я здесь, пани Марина.
Пленница очень медленно, словно каждое движение доставляло ей страдание, обратила к вошедшему свое бледное неживое лицо, и Федор наконец увидел ее глаза. Они-то одни и не были мертвыми у этого увядшего создания. Огромные, темные, пылавшие из глубины мятежным пламенем, они не смирились и не погасли!
- Какое еще зло можно еще причинить мне, пан? – тихо вопросила Марина, и ее голос, негромкий, но исполненный могучей внутренней силы, тоже совсем не походил на голос сломленной жертвы. – Твой царь убил моего маленького сына, а всех иных, кого я любила, убили ваши люди. Можете взять еще мою жизнь, но это будет милосердно, а милосердие чуждо вашему царю.
Марина дерзко посмотрела на Федора в упор, и ему показалось, что на ее мраморных щеках едва заметно проступили розоватые пятнышки румянца. «Вот оно что, она оживает, когда предчувствует схватку, - догадался он. – Была воительница, и осталась. Ладно, повоюем, коли так».
- Недосуг мне слушать твои хулы и крамолы на моего царя, пани Марина, - с несколько напускной строгостью выговорил он. – И соболезновать бедам твоим не стану, ибо слова – пустое. Изволь подождать немного, расставлю я своих людей по караулам и распоряжусь найти тебе иное жилище, попросторнее да посветлее. И на верхотуру (59.), на солнышко, снова водить тебя станем…
Марина слегка прищурилась и испытующе взглянула на сотника.
- А не боишься, что я оттуда, с башни, вниз прыгну? А то и вовсе – обернусь птицей небесной и улечу на волю! – вызывающе спросила она, внезапно переходя на русский язык, на котором изъяснялась совершенно свободно, но с несколько носовым и как бы свистящим выговором, выдававшим в ней полячку.
- Я с тобой ходить стану, - позволил себе улыбнуться Федор. – От меня ты, пани Марина, никуда не прыгнешь, не пущу! А коли умели бы мы, грешные, в птиц да зверей божьих обращаться, стали бы мы разве в человечьем-то обличье хоть день маяться, горе мыкать?
Пленница посмотрела на своего нового стража уже по-иному, с интересом. Темно в келийке было и, потому, видно, почудилось Федору, что появилось в ее глазах нечто неистребимо женское, лукавое.
- Те, кто меня прежде сторожил, верили, что я колдовать умею, - произнесла она с таинственным придыханием. – Не боишься, пан, вот наворожу, нашепчу, чарами обволоку...
- Полно, пани Марина, сказки все это! – оборвал ее Федор почти грубо. - Иной сдуру или со страху – верит, а я довольно пожил, повоевал, повидал. Ворожбою да колдовством, коли только они взаправду есть, нипочем и десятой доли того вреда не учинишь, что сталью либо золотом. И еще скажу: не враг я тебе. Не ведаю еще, друг ли, но что не враг – в том мое слово крепко.
Она вдруг поднялась с неожиданной легкостью, словно и впрямь бестелесный дух, только зашуршала, заскользила тяжелая ткань ее поблекшего глухого дорожного платья. Быть может, того самого, в котором взяли ее на Яик-реке, на Медвежьем острове царевы воеводы, подумалось Федору. В два неслышных летящих шажка молодая женщина оказалась совсем рядом с сотником, так близко, что он ощутил едва уловимый запах ее, запах пыли на ее платье и, кажется, навсегда затерявшегося в складках аромата ее прошлой жизни.
Марина была ниже его на целую голову, еще ниже, совсем малютка, действительно - божья птичка по сравнению с рослым московским дворянином. Некоторое время она, не отрываясь, смотрела на него в упор. Федор нипочем не признался бы себе, что выдержать этот взгляд было труднее, чем глядеться в черные глазки пушечных жерл, готовых изрыгнуть огонь, когда летишь вскачь на супостата по полю, либо идешь на приступ.
- Как же мне звать тебя, пан Не-Друг-и-Не-Враг? – спросила она наконец со смешанным выражением насмешки и печали.
- Рожнов я, Федор, московских дворян сотенный голова, - ответил он. – Я тебе, пани Марина, и прежде раз представлялся, в Тушинском лагере, да ты, верно, запамятовала меня – сколь там таких было!
- Да, не помню тебя, - просто согласилась она. – Потом вспомню, быть может, а нынче – нет. Ты был в войске того, кто назвался моим спасшимся супругом Димитрием?
Так, значит… Марина посчитала его, Федора, одним из тех, кто в смутное время не раз успел поменять сторону и знамя. Но Федор вовсе не обиделся: мало ли было таких? Даже у него в сотне бывших «тушинцев» с десяток; почитай, и больше есть, только не сказываются! Ответил спокойно, ничего не желая доказывать:
- Нет, пани, я с ним не был. С письмом к атаману Заруцкому из Москвы приезжал, об обмене пленными сговаривались мы. Ты тогда у него в шатре с паннами двора гостить изволила. Там и представлялся тебе. Ныне же позволь откланяться – заботы мои отлагательства не терпят. За час-другой тебе новую палату приготовят, туда и обед прикажу подать. Коли нужно чего – к моим людям обращайся, исполнят. Прощай покуда.
- Прощай…
Федор снова поклонился, заботясь более всего о том, чтоб не получилось слишком уж низко – преступница государева, как-никак! Однако думать об это необычайной женщине, как о злодейке, ворухе, не получалось. Если честно, думать о ней вовсе было недосуг: из всех задач, которые с пугающей насущностью вырастали перед сотником, устроить и защитить эту маленькую женщину представлялось самым простым.
- Эй, Аленка-прислужница, ступай за мной! – поманил Федор пальцем, выходя из каморки. Молоденькая послушница ободряюще кивнула Марине и последовала за ним.
- Сама из каких будешь? – приятельски спросил девушку Федор.
- Коломенского дворянина дочь! – с достоинством ответила она.
- Нашего благородного сословия, значит, - сотник приветливо кивнул, но о дальнейшем расспрашивать постеснялся: само-собой понятно, коли в монастыре девка, так родитель либо на войне убит, либо с ворами ушел, а имение пропало.
- Маринку сию, я вижу, жалеешь? – спросил.
- Ты сам ее жалеешь! – с неожиданной для смиренной послушницы дерзостью и проницательностью ответила девушка, и Федор от души рассмеялся:
- А смела же ты! Послала мне нелегкая вместо куриц двух орлиц клекочущих! Сажи, Аленка, коли оставлю тебя здесь, при Маринке неотлучно, согласишься ли?
- Чего же мне отказываться? Эвон сколько добрых молодцев с тобой понаехало, рази ж пчелка прочь от меда летит? – девушка игриво прикусила белыми зубками уголок платка.
- А обитель как же, послушание?
- Здесь мое послушание, так Господу и Пресвятой Богородице угодно! А обитель – ну ее, не по доброй воле меня туда привезли, да и тоскливо там!
- Тогда и греха на нас не будет. Ребята мои тебя не обидят… Ступай со мной, отведу тебя к полусотнику моему, Ваньке Воейкову, покажешь, куда, по твоему разумению, Маринку переселить, приберешь там, да обед ей сваришь.
- Будь надежен, господин хороший.
- Буду надежен! – усмехнулся Федор. Быстро сбежав по лестнице, он кликнул Ваньку Воейкова и осведомился о последних переменах в их шатком положении. Полусотник выглядел встревоженным и даже напуганным.
- Федя, скверные наши дела! – воскликнул он. – Сотня стрелецкая из города пожаловала, строится, как для боя. Холопов наших, что к колодцу пошли, стрельчишня силой вязать хотела! Ребята, слава Богу, на помощь набежали, отбили… Да только стрельцы злы, как собаки, обухами бердышей дрались, двоих наших в свалке зашибли!
- Кого и как?
- Алимке Татарину скулу своротили, а новому этому, рябому, ребра поломали, кажись… Скверно!
- Оно и видно, что скверно! В правильную осаду нас старый знакомец полковник Бердышев брать решился, не иначе. А мы – на вылазку!!
Федор вскинулся, сам удивляясь откуда в усталой остывшей душе вдруг по-молодому вспыхнул пламень удали. Не
