Сказка Смутного времени

Видит: муж в зрелых летах, вида строгого, борода - лопатой, в одежде смиренной, черной, а позади него коня, отменного аргамака под богатым седлом, конный же холоп держит. Не иначе - дьяк важный, а то и думный дворянин! Поклонился ему Федька, да поздоровался честь по чести. Посланный тоже в ответ поклон ему дал, чем очень Федьке понравился: не часто господа сановитые для простого ратного человека выю прегордую клонят.
- Я, - говорит, - Тимофей Осипов, сын Иванов, Иноземческого приказа дьяк. Послан от господина нашего свет-князя Шуйского с приказом тебе, сотник, немедля к Боровицким воротам со всеми людишками твоими выступать. По пути, - говорит, - еще сотню сынов боярских на Якиманке заберем, да, замедля нигде, прямым ходом к князь-боярину Василию Ивановичу под собственную руку!
Федька от гордости приосанился да ус свой мягкий закрутил, как у панов польских научился. Виданное ли дело: ему, дворянишке худородному, бедному, одесную столь родовитой особы в битве стоять! Молодцы Федькины как раз по ту пору коней выводили да в седло садились, и, кто услыхал, весьма сердцем возвеселились и саблями забряцали. Посмотрел дьяк Осипов с укоризной и говорит, тихо так, печально:
- Молод ты зело, сотник, и люди твои молоды...
Федька по ту пору зелен еще был, ответил запальчиво:
- Молоды, да удалы! Война, дьяк, молодых любит!
Дьяк ничего не сказал, и только, как со двора выезжали, задумчиво так промолвил:
- Крови бы большой не было сегодня... Не приведи Господи, защити, Мать Пресвятая Богородица!
Федька в ответ - ему:
- Как же дьяк, без крови-то воевать? Мы свою до остатней капли пролить готовы за веру православную, да за обиды Руси от злых ляхов-захватчиков. Вот, вечор Святых Тайн Христовых все причастились и от грехов очистились – напрасно, что ли?
Дьяк ликом просветлел да в другой раз Федьке и людям его поклонился:
- Исполать вам, - говорит, - юношество честное, православное! Я тоже, - говорит, - твердый пост перед днем сим, словно перед Пасхой Святой держал, денно и нощно в молитве бдел! И ныне ко всем Святым Мученикам и Угодникам взываю, чтобы не пришлось вам кровь сегодня лить, ни свою, ни, дважды избави Господи, чужую!
- Как же возможно такое? - изумился Федька. - Свободу, я чаю, без битвы-то не берут. Где битва, пусть самая даже правая, самая святая, — там и смертное убийство, дьяк.
- Бог даст, без битвы обойдется, - ответствовал дьяк Осипов, и в очах его нечто такое появилось, что, подумалось Федьке, у мучеников тех самых перед подвигом их. - Я самозваному царю близок был, ведаю душу его. В наичернейшей душе, сотник, и в той следы ангела обрящешь! А у него, у самозванца, душа не черная, только заблудшая да гордыней непомерной отягченная. Оттого и овладели ею лукавые бесы во образе чернецов и книжников латинских. Мыслю я ныне, сотник, как под стены кремлевские подступим, воззвать к самозваному Димитрию, к душе его бессмертной и к совести. Дабы не пролил он крови народа, крест ему целовавшего, а явился честью на суд его и обман свой прилюдно раскрыл...
- Разве ж он пойдет, дьяк? - изумился Федька. - Погибнешь только зря! Кто ж сам с престола царского слезет? Разве что Грозный слезал, и то для прельщения и потехи своей кровавой!
Тимофей Осипов только глаза к небу возвел и так сказал:
- По слову человеческому никто от власти мирской не откажется. А воле Божьей противников нет! Уповаю, что не я, многогрешный, днесь самозваного Димитрия к ответу призову, но глас Божий, чрез уста мои недостойные вещающий!
Тут понял Федька, что без смысла ему с дьяком Осиповым далее беседовать. Либо в уме человек повредился, либо действительно — мученический венец на нем. Да тут и набатом сполошным по всей Москве ударило и не до разговоров стало. Такой звон кругом пошел, как на пожар никогда не звонили! Это после уж Федька узнал, что первыми у Илии Пророка на Ильинке в колокол ударили, сам Шуйский пономарям приказал. А тогда показалось: вся Москва-матушка звонит, звучит голосом медным, зычным, зовет сынов своих на славу и на смерть, молит постоять за древние святыни свои, простирая к небу старческие руки потемневших от времени колоколен.
- Гойда-гойда, братья! - зыкнул Федька по-старинному, по-опричному, махнул своим молодцам нагайкой. - В намет!! Поспешай!!!
Хлестнул коня плетью, помчался вперед. За ним – Ванька Воейков с молодецким гиком, Васька Валуев с ухарским посвистом, знаменщик Прошка Полухвостов со значком, а на значке – Святой Маврикий на коне белом, да в латах златых, точь-в-точь таков, как Федька его ночью видел! Рванула вскачь сотня, только брызги из-под копыт (на Москве завсегда, когда не снег, то лужи)! А вокруг уже бежал, многолюдствовал, поднимался по набату посадский люд. Ярыжные (61.) да десятские в тулумбасы колотили, собирая со своих улиц, со слобод сермяжную рать, да орали на все голоса, кто во что горазд:
- Вставай, православные! На вора-самозванца Гришку Отрепьева!
- В Кремль, люди московские! Там ляхи богопомазанного царя Димитрия жизни лишают!
- Братцы, бей смертью латинов да лютеров! Баб ихних на потеху, добро на распыл!
- К оружию, народ! А куда да на кого – не спрашивай! Беги, дурак, куда все бегут!
Посадский люд валом валил на улицы, да все оружные – у ремесленных да торговых людишек завсегда припрятано чем от лихих людей оборониться! И нынче бежали – кто с секирой, кто с широким копьем-рогатиной, а иные - с луками или с огненным боем. Гомон стоял такой, как на базарный день, однако в общем крике все отчетливее слышался единый призыв: «Бей ляхов! На смерть латинам!» Бабы, как водится, голосили и висли у своих кормильцев на ногах: «Не пущу!» Их гнали прочь пинками да матерщиной: «Пусти, ведьма, зашибу!»
Попадались, однако, и другие ватаги – с дрекольем, с дубьем, рожи лютые, волосы да бороды в колтунах, сами в рванине, а за плечами уже мешки с ворованным барахлом. Кое у кого болтались за опоясками самодельные кистени – верный признак разбойных людишек. Шли они все больше переулками, перекликаясь злодейским посвистом, и рвался им по пятам чей-то жалкий и заполошный крик: «Ой, православные, ограбили меня! Ой, убивают!»
Федька придержал было сотню, да за саблю взялся: изрубить-разогнать бы воров, чтоб честной люд не обижали - дело недолгое, на войну все равно не опоздаешь! Да в ту пору нагнал его дьяк Осипов, что не больно-то ловок в седле был и поотстал.
- Остынь, сотник! – молвил строго. – Сам свет-Василий Иванович Шуйский колодникам да острожным сидельцам нынче волю даровал и велел им ослушников своих без пощады бить! Али ты приказ князь-боярина порушишь?
Не порушил Федька боярской воли, только задумался крепко. А ехидный Ванька Воейков, пуще того, шепнул ему украдкой:
- Экое у нас нынче войско великое – шпыни да голь!
На Якиманке, как и сулил дьяк, встретили сотню сынов боярских (62.), также дворового князей Шуйских полка. Тоже больше по названию – «сотню», их далеко и до пятидесяти не дотягивало. Были они мрачны и похмельны: как видно, с вечера не Святых Тайн, а хмельных медов да браги солидно причастились. И тоже – все больше молодежь, кто повзрослей да поумнее - по имениям своим сидел, под ляшские сабли лезть не спешил. Только сотник их был уж немолод, седина в бороде серебрилась. Съехались они с Федькой, поздоровкались по новому обычаю – за руку, как у немцев да у ляхов водилось (добрый обычай, его впору и оставить). Поговорили с минуту, больше недосуг было. И так поняли: смогут в добром согласии один подле другого биться, плечом друг друга подпереть. Хорошего вояку сразу видать, по повадке!  Дальше обе сотни вместе пошли, до самой Красной площади. Вскачь уже не гнали, трусили мелкой рысью. Должно быть, сыны боярские вчерашний хмель растрясти боялись!
Народ повсюду рогатки через улицы ладил, а где и возами дорогу запружал. Приходилось лаяться матерно, плетьми да саблями грозить, чтоб разгородили. «Не взыщи, начальный человек! – оправдывались посадские головы. – Это мы от вершников ляшских бережемся, дабы конны в Кремль на подмогу своим не пошли!» Сие по уму было, что и сказать…
А дальше все не так пошло, криво как-то, гадко, страшно. Не как ждал Федька с молодцами его, а как завсегда на войне бывает! Славы не было, лишь смятение великое и смертоубийство – тупое, звериное, жестокое. Не сыграли в Кремле тревогу серебряными голосами ляшские трубы, не хлестнул со стен свинцовый град, не распахнулись Успенские ворота, выпуская на сечу сомкнутые ряды латной конницы польской. Чего бы им было распахиваться, коли и так были настежь раскрыты, при них - ни воротников, ни стрельцов, народ толпою туда-сюда ходил, словно не знал, где приткнуться, что свершать. Облупленные стены Кремля жалко щерились пустыми бойницами, только воронье с зубцов мудро поглядывало на безумства людей. Вороны на Москве людишек не страшатся: людишки-то больше друг на друга силки ставят!
По всей Красной площади уже вовсю веселье шло: посадский люд да рвань всякая толпою лавки да лари торговые крушили, аж треск стоял. Не для грабежа – по раннему часу в них ни купцов, ни товара не было – так, для удалого разбоя! Подле Иверской Божьей Матери первым делом кабак разнести успели. С веселой бранью, с прибаутками катили на площадь бочки с хлебным вином, разбивали, да прямо из бочек и пили – кто из горсти, кто из шапки. Одна бочка вовсе распалась – так с земли пили, из луж, чисто свиньи. Федьке сперва показалась, что на воротах кабака кукла тряпичная болтается, вроде той, какую скоморохи показывают. Потом догадался: человек это, удавленник. Целовальника (63.), что ли, вздернули за то, что ляхам горилку продавал… На площади тоже кого-то били, и дубьем, и ногами. Он выл. Весь в кровище да в грязи – не поймешь, поляк ли, свой ли.
- Вон он, вон государь наш князь Василий Иванович! – вскричал вдруг дьяк Осипов, протягивая вперед руку с указующим перстом. Федька поглядел – и правда, стоит близ Лобного места князь Шуйский, верхом. Мерин под ним смирный, не любит князь норовистых коней, однако статный и масти бесценной – тигровой! Сам князь облачился, как на брань – кольчуга с зерцалом, наплечники да налокотники в затейливой резьбе, на голове – шелом островерхий. Тот самый доспех, что Федька на нем в счастливой битве при Добрыничах видел – на удачу, на счастье! А подле – целая толпа вершников, кто в доспехах, при оружии, а кто в ферязи (64.) златотканой, в шапке горлатой, бобровой.
- Вот он, корень боярский, святой Руси надежа, веры православной опора! – умиленно вскричал Тимофей Осипов и даже руки горе воздел, не страшась с коня кувыркнуться. – Вот Голицыны, князья, да Михайло свет-Татищев, да другой Михайло – Салтыков…
- Погодь, погодь, дьяк! – спохватился Федька, заметно поостыв при звуке сих гордых имен. – Так они ж первые самозванцу приспешники и наперсники были! Нету ли тут измены?
Но дьяк Осипов уже не слушал его. Высоким, хорошо поставленным голосом восклицая здравницы родовитому боярству, он раздвигал конем буйную толпу и правил прямиком к Лобному месту. Федька зло обернулся на своих людей, которые заметно приуныли и вполголоса вели меж собой те же крамольные разговоры:
- Ну, что застряли, бездельники? Али вечно прожить думаете? Мы Шуйскому крест целовали, будь что будет… А ну - за мной, ребята!!
Народ галдел, зыркал исподлобья, недобро,