Иванович был, что кость. Ваську твоего Шуйского он помиловал, в чести великой держал, а как тот ему отплатил? Изменой да убийством злодейским. С худыми же сватами ты на кровавую свадьбу тогда ходил, сотник!
Федор неожиданно поймал себя на мысли, что с этой бедной послушницей, нищей сиротой, он спорит и пререкается, как с равным и здравым мужем. Словно не он – голова в этой башне, а Аленка эта вместе с Маринкой. Не могла Алена сама дойти до такого разумения, ну никак не могла!
- Это тебя что Маринка в свою веру обратила? – жестко спросил сотник. – Не с Маринкиного голоса ли поешь, черница?
- Смотри за собой, сотник! – лукаво сказала Алена. – Как бы и тебе с ее голоса не запеть! Многие на Руси с ее голоса пели.
- Слышь, Аленка, - отшутился Федор, - я вообще-то только когда пьяный пою. Либо когда со всеми, в строю, на походе. А так – не певец я! Шла бы ты лучше на поварню приглядела, али за дровами, али по какой другой бабской надобности! Не то переспоришь сотника и выйду я перед своими молодцами совсем в смешном виде!
- Все-то вы, мужики, баб боитесь! – сказала ему напоследок Аленка. – А иногда и мужику перед бабой проспорить не грешно! И у нас своя правда есть! Вот, Мария Юрьевна говорила, что в латинских землях рыцари перед красными девицами вовсе на коленях ползают!
Федор окончательно решил обратить разговор в шутку, быстро обернулся по сторонам и лукаво подмигнул упрямой чернице.
- Ты, того, слышь, Аленка! Хочешь, пока никто не видит, и я перед тобой поползаю, лишь бы ты шла отсюда поскорей?
Алена вдруг посмотрела на него по-другому, серьезно и печально. Сказала: «Опоздал ты, сотник… Всем ты хорош: и собою пригож - ежели отмыть да приодеть тебя, и разумом не обделен – пытливый в тебе разум, и обходителен – у нас таких мало… Только есть у меня суженый, верна я ему буду не по корысти, а по сердечному велению! Прощайте, пойду я по хозяйству хлопотать, как вы мне, господин хороший, велите…».
«Вот чертовка! – озадаченно подумал Рожнов. – Тут, глядишь, осаду не только снаружи, а изнутри выдерживать придется. Задал ты мне службишку, надежа-государь Михаил Федорович…».
***
С появлением в Коломне Федора Рожнова в горестной жизни узницы наступил некий просвет, малое облегчение. Из жалкой каморки на самом верху башни ее перевели в оружейную – достаточно просторное и не слишком темное помещение. Боевой припас Рожнов велел снести вниз, в караульню. Пища узницы тоже стала заметно лучше, а иногда Алена добавляла от себя коломенские сласти, подарок Гриши Пастильникова. Сама Алена теперь, почитай, каждый день была при Марине, в монастырь почти не возвращалась. Служанка спала тут же, на деревянном топчане, на соломенном тюфячке, ничуть не стесняясь неудобством. Иногда Алена навещала мать-игуменью, жадную до новостей из башни. Но игуменье и монастырским сестрам девушка рассказывала только то, что никак не могло навредить Марине. Мол, молится горемычная днями и ночами напролет, молитвы свои латинские читает али плачет. А о чем несчастная ляшка думает – Бог весть…
Грише Пастильникову Аленка, в лавке его, шепотом, таясь, рассказывала иное. Говорила, что сотник Рожнов на узницу заглядываться стал. В оружейку к Марии Юрьевне часто заходит, разговоры долгие ведет, а ее, Алену, вон выставляет, чтобы бесед их тайных не слушала. А после тех бесед сотник словно сам не в себе – задумчивый такой да грустный. Сядет у себя в каморке, голову рукой подопрет да в перед собою в стол смотрит. Товарищи перед ним кружку с медовухой или брагой хмельной поставят, так он ее выпьет, и опять молчаливую думу думает…
Полусотник Ванька Воейков Алене раз так сказал, когда она на лестнице ступени мыла: «Видно, Маринка твоя нашего сотника околдовала! Смурной он стал какой-то… А раньше веселый мужик был... Все вы, бабы, – колдуньи! Одна напасть от вас!». И после этих слов он Алену пониже спины пятерней и ухватил. Так она стукнула его тряпкой по морде наглой, да убежала от греха подальше!
- Ишь ты, разошелся полусотник, козье племя дворянское! – осерчал Гриша так, как она ранее и не видывала. Алену аж в краску вогнал. Она Гришу угомонить хотела, да он не послушался – сердился все да кричал. Ну точно мальчишка драчливый!
– Я вот подговорю дружков-приятелей, так мы этого Воейкова враз подкараулим, когда из Кремля в город пойдет! – грозился Пастильников. – В темном уголке березовой-то кашей и накормим, чтобы к честным девицам с ласками своими погаными не лез!
- Нешто ты, Гриша, ревнуешь меня? – лукаво спросила Алена.
От Марии Юрьевны она успела узнать, что ревность – верная дорога к самой страстной любви. Мария Юрьевна в былые времена первейшая красавица была и многим кавалерам головы вскружила! Да и ныне она еще хороша, особливо ежели подкормить да приодеть!
- А ежели ревную, тебе-то что? – вроде как сердито спросил Пастильников, а сам вдруг нежно положил руку там же, где давеча тот Воейков. Только Алена драться не стала, а потупила очи и ответила тихонько, со вздохом томным:
- Скажу, что мил ты мне давно, Гришенька…
Этим вздохам она тоже от Марии Юрьевны научилась. Многое ей успела рассказать узница про вольные да шляхетные нравы Речи Посполитой, да про то, как там кавалеры за дамами ухаживают, а дамы их красотой да обхождением чаруют.
- Я мил, али сласти мои, Аленушка? – переспросил Пастильников, а сам весь улыбкой так и заиграл.
- И ты, и сласти твои, сокол мой ясный! – ответила Алена, утирая губы платком. Она уже успела угоститься и нежными, словно пуховыми, пирогами, и гордостью Григория – яблочной пастилой.
Григорий не удержался и поцеловал Алену прямо в сладкие губки. А потом с готовностью стал собирать очередной кулечек с подарочками – для нее и для Марины-узницы.
- Ах ты, лакомка моя, ровно дитя малое, - ласково сказал он, и вдруг решился и выпалил:
- А ты не возвращайся в Башню, Аленушка! И в монастырь тоже не иди!
- Куда ж мне идти, Гришенька?
- Со мной оставайся, милая…
- Как же можно?! Послушница я…
- Послушница – чай не черница. С послуха и обратная дорога есть. Говорил я тебе уже – уедем мы отсюда далече! Хочешь – на Дон вольный, хочешь – на Украйну, а, может, – и подалее! По дороге и обвенчаемся, по-тихому!
Пастильников горячо обнял Алену и пытливо заглянул ей в глаза, ожидая ответа.
- Что ж ты, Гриша, ради меня дело свое бросишь? Лавку свою? Доход? Пастилу? – не поверила Алена.
- Да какой здесь доход! – плюнул под прилавок Пастильников. – То ярыжные мзду клянчат, то подьячему взятку поднеси, то дьяку – подарочек! А то, гляди, придет стрельчишня, лавку разобьет, да и самого прибьет, как давеча!
И вдруг, спохватившись, добавил: «Нешто ты думаешь, что раз я – торговый человек, так для меня – мошна главное?! И ни души у меня нет, ни сердца?!».
- Что ты, миленький, не думаю я такого вовсе!
- Так почему со мной отселе бежать не хочешь?!
- Не могу я, Гриша, Марию Юрьевну бросить! Несчастная она… Никого у нее, кроме меня, нет!
- Кто она тебе? – удивился Григорий. – Сестра, мать, сродница? Никто ведь! Что ж ты о ней печалишься?
- Жалко мне ее, Гриша! – опустив глаза, призналась Алена.
- Что ж, эта жалость твоя больше любви ко мне будет? – не поверил Пастильников.
- Может, и не больше, милый, да не могу я ее, горемычную, оставить! – стояла на своем Алена. – Страшусь я, убьют ее здесь, не ровен час! Коли и побегу, так только с нею… Хочешь меня увезти, так Марию Юрьевну спаси!
Пастильников от изумления даже кулек со сластями на пол выронил. Бухнулся на колени, собирать стал. Пока собирал – все чертыхался.
- Ишь ты, смиренница, чего удумала! Маринку из Башни спасти! Государеву изменницу! Да за один помысел этакий - не только на дыбу, за это башку долой!! Вон, сотник твой мне первый же мне ее и отрубит!
- А, может, и не отрубит, - задумчиво протянула Алена. – А, может, и вовсе наоборот…
- Ты что, глупая?! Он пес государев, на кого укажут, того и рвать будет! Окстись, девица, окстись, милая! – Пастильников даже перекрестился от испуга. – И чтоб речей таких я более не слыхивал про Маринку твою! Тебя я люблю, не ее, тебе и помочь хочу!
***
А сотник Рожнов действительно зачастил к Марине. Сам обманывал себя мыслью, что идет проведать узницу для порядка, спросить –довольна ли сиделица обхождением, сыта ли она, не холодно ли ей, не мучат ли хвори.
В тот день Аленка-прислужница как раз в посад, за снедью, отлучилась, Марина одна была. Она стояла на коленях в углу, перебирая восковыми пальцами свои латинские четки, и тихонько шептала слова молитвы. Но столько силы и веры было в этом истовом шепоте, что заслушался Рожнов, и пробрало его так, что самому помолиться захотелось. Должно быть, давно не слышал Федор такой искренней молитвы. Привык, что люди-человека больше по привычке да по своей надобе молятся, мысли же их земные, суетные. А, вернее, он сам на путях войны Бога утратил. Где Бог, среди крови да людской лютости?! Может, на дыбе висит с мучениками? Может, со стороны сокрушенно взирает, как чада его страданием своих ближних тешатся?! Не найти Его…
Марина же молилась так, как будто обращалась к далекому и одновременно близкому другу, и верила – Он никогда не оставит ее, услышит, Он здесь, рядом!
Федор за десять лет Смуты немало насмотрелся на ляхов. Видал он, и как поляки перед боем молились, и как, умирая, душу свою Богу со словами молитвы отдавали. Понимал: Pater Noster – это «Отче наш» по-латинянски. Но давно уже никто не вкладывал в эти простые слова столько глубокой, отчаянной веры!
Впервые за долгие времена Федор робко повторил про себя, только по-русски: «Отче наш, иже еси на небесех…».
Марина закончила молитву, чуть повернула голову и, не вставая с колен, спросила:
- Ты зачем пришел?
- Спросить хочу, всем ли ты довольна, пани Марина. Нет ли хворей каких, сыта ли, обогрета ли?
- Сыта, пан сотник. Нет у меня к тебе жалоб.
Тут бы Федору и уйти восвояси, но ноги словно в пол вросли. Стоял, молчал, только чуприну свою, коротко остриженную, дланью ерошил.
Марина заметила это и безучастно холодно спросила:
- Чего тебе еще?
- Давно я не видал, чтобы люди с такой верой Господу Богу молились! – признался Рожнов. – Посмотреть хотел. Даже завидно стало, что ты так веруешь!
- Что ж, ты по-другому молишься? – удивилась Марина. – Слова твои по-иному звучат, это верно. Только суть у всех молитв одна. Все люди Господа об одном просят – о милости да о прощении. Разве не так?
- Так, пани Марина! – согласился сотник.
- Тогда чему же ты дивишься, пан?
- Тому, что ты молиться не разучилась. После всего, что на земле увидела. Я-то, похоже, разучился…
- Тогда тяжко тебе. Какое же у человека есть прибежище, кроме Отца нашего Небесного? – изумленно переспросила Марина, поднимаясь с колен.
- Скажи, пани Марина, - после некоторого колебания решился спросить Федор. – Вот ты здесь, в узилище, одна. Душа в тебе еле держится, ляхов твоих прочь из Руси погнали, а ты все веруешь, что Господь тебе помощь окажет?
- Верую! – тихо, но твердо сказала Марина. – Только о каких ляхах ты говоришь, воин? О тех, что сначала в тушинском лагере были, тамошнему царю и мне служили, а потом от нас отреклись, королевичу Владиславу вместе с вашими боярами присягали? Так не мои они – а короля Речи Посполитой Сигизмунда. Со мной в Калуге да Астрахани только казаки были…
- Только ли, пани Марина? –
