Сказка Смутного времени

угрожающе, иные норовили и палкой по конским ногам ударить. Пришлось плетьми поработать, пока к Лобному месту пробрались. Сыны боярские, что следом шли, за сабли взялись да раскроили пару горячих голов – народишко и осадил, сдал назад. «Не дело, - подумал Федька. – С ляхами-то еще не схлестнулись, а уже своих бьем…»
Князь Шуйский смерил невеликую конную рать острым стремительным взглядом из-под затененных шеломом кустистых бровей. Снял латную перчатку и желтым, костистым пальцем с кривившимся, как звериный коготь, твердым ногтем поманил к себе дьяка Осипова:
- Ты что ж подвел меня, Тимоша? – молвил он почти ласково, но дьяк вдруг посерел лицом и затрясся, словно осиновый лист, чего Федька от него никак не ожидал. – Где здесь две сотни? Одной, и то нет.
- Прости, князь-батюшка! – залепетал дьяк, оправдываясь. – Две, как есть две! Вот, изволишь видеть очами своими ясными – сотника-то два! Бегут с Москвы, государь мой Василий Иванович, ратные людишки…
- А мы, князь, каждый за двоих биться станем, вот и будет нас двести из ста! – осмелев, выкрикнул Федька, больше для того, чтобы вернуть душе предательски уходивший боевой запал.
Шуйский метнул на него цепкий взгляд, узнал:
- А, это ты… - имени не вспомнил, засмеялся, щеря некрасивые острые зубы: - Тебе бы только биться, аника-воин! Коли по-моему пойдет, битвы и вовсе не будет! Полячишки-то из Кремля все как есть вышли, сие от верных соглядатаев ведомо. А роту маржеретову (65.) и стрельцов я нынче сам именем царевым на покой отослал! Никого при Гришке-расстрижке нету, окромя Маринки и ее бабья! Так что не страшись, войско, ступай за мной в Кремль. Вы мне расстригу только не упустите, да Маринку изловите!
Федька оторопело обернулся к своим молодцам. Те являли собою картину самых разных переживаний: иные зло и расстроено плевались, другие же, наоборот, спешили снять шапки и облегченно перекреститься на тусклую позолоту головы Ивана Великого.
- Может, оно и к лучшему! – пробубнил подле Ванька Воейков. – Хитер наш князюшка, чисто лис старый, все наперед усмотрел да устроил… Ежели сам себя не перехитрил, все – крышка самозванцу! А коли облажался – крышка нам…
- Это тебе крышка, Ванька, ты прежде драки обдристался! - презрительно пробасил Васька Валуев и решительным жестом взвесил в мощной ручище свой тяжелый чекан (66.). - А мне – забава! Я хитростей да обманов не разумею. Я вот этим клевцом – по башке супостата!!
Он тронул коня и, подъехав к Федьке вплотную, с неловкой дружеской заботой хлопнул его по плечу (Федька невольно крякнул и покренился в седле):
- Ты, Федя, не робей! Раз мы тебя сотником прокричали, и ты за нас, и мы за тебя до конца! А кто запамятовал али забыл – во!!!
С этими словами он красноречиво показал боевым братьям здоровенный кулак. После, нисколько не чинясь званием и саном, обернулся к князю Василию Шуйскому и рявкнул:
- Чего ждешь, княже? Веди нас на скомороха Гришку! Мне, что ль, тебе дорогу показать?!
В конной толпе бояр послышались одобрительные смешки. Важные надутые Голицыны смеяться не стали, а неодобрительно переглянулись. Но смуглый и чернобородый, словно перс, Михайло Татищев вдруг выхвалил из-под ферязи короткий клинок с устрашающим лезвием – прямым, широким, сходящимся к концу в смертельное острие - должно быть, привезенный им из посланства в грузинские земли, и воскликнул громогласно:
- Веди нас, Василь Иваныч! На погибель самозванцу и ближним его!
Шуйский недовольно передернул латными плечами, будто бы поежился от внезапного холода в это ясное майское утро. Своим изворотливым и лукавым умом он сумел превзойти все препятствия, все преграды на пути к желанной цели, и все же в эту минуту ему было страшно. Вступить с войском и мятежной толпой в древнюю обитель царей московских, куда поколения его предков входили чинно, со страхом Бога и великого государя, опуская очи долу и склоняя чело…
Федька, стоявший совсем близко к вождю московского восстания, явственно слышал, что бормотал себе под нос в эту минуту слабости и сомнения вельможный князь:
- А, чтоб вам повылезло, тати, клятвопреступники, псы шелудивые… Как вору крест целовать – вы первые! А как на вора идти – нет вас, старшой за меньшого хоронится… «Веди, Васька! Вперед, Васька!» У, ироды!! Ничего, спознаете вы Ваську Шуйского! Юшкой у меня умоетесь… Ужо постукаете, постукаете мне челом, змеи подколодные…
Князь Василий вдруг решился, гордо вскинул голову, и его шелом ярко свернул в лучах восходящего солнца. Правой рукой он обнажил саблю и высоко вскинул ее над головой заволновавшейся толпы, а левой сорвал с груди золотой наперсный крест и воздел его к небу.
- Отцы и братья! – его голос загремел, заставляя умолкнуть разбойные крики мятежа. – Постоим же за веру православную! Ударим вместе на злого еретика-самозванца, на поганую Литву! Помоги Господь и Пресвятая Богородица!
Толпа ответила утробным ревом. Он пронесся над морем сермяжных колпаков, куньих и заячьих шапок, овчинных треухов, нечесаных голов и стальных шеломов, ударился о кремлевские стены и вернулся немолчным грозовым раскатом. Людское море плеснуло всей силой под выщербленные своды Спасских ворот. Сотня Федькиных дворян и сотня сынов боярских попытались образовать в этом море нечто вроде остроносой ладьи, стремящейся вперед, внутри которой двигалась кучка бояр и знати.
На паперти перед Успенским собором князь Шуйский остановил коня. Народ толпился позади, судорожно сжимал нехитрое свое оружие, с привычной робостью обнажал головы перед святыней и ждал развязки. Гомон голосов затихал, тем явственней вспыхивали пламенем ярости или дымом страха отдельные выкрики. Посадские люди и холопы, ратники и голь перекатная со страхом озирались на величавые стены кремлевских соборов, на безмолвные и темные окна царских палат, таившие неведомую и тем более страшившую угрозу. Кремль давил мятеж без польских латников, без мушкетеров Маржерета, без сопротивления - одной своей древней и безжалостной мощью, неизбывной злобой кровавых призраков прошлого, реявших меж этих стен.
Яркая кучка бояр первыми сдержала коней, злорадно позволяя Шуйскому почувствовать себя одиноким и беззащитным посреди неровного черного прямоугольника Соборной площади. Только две частых цепочки конных служилых людей продолжали защищать вождя мятежа, и тем отчетливее виделась их малочисленность по сравнению с попятившейся толпой. Верховые московские дворяне и сыны боярские напряженно слушали дробный стук копыт по брусчатке и частый тревожный стук сердец. Рукояти пистолей и древки копий скользили во внезапно вспотевших ладонях, глаза искали врага и не находили его нигде… Или находили повсюду? Жутко, жутко было им в молчавшем каменном мешке. Неистовствовавший над Москвой набат и грохот дальней перестрелки едва пересекали воздушную границу над этими стенами и казались здесь непотребной и бессильной издевкой…
Вдруг некий человек, черный, будто дух мести, с громким криком рванулся вперед из толпы, неловкими широкими скачками пересекая Соборную площадь. Он пробежал мимо застывшего, словно конная статуя, Василия Шуйского, проскочил между рядами конников и рухнул ниц перед Успенким собором, черный на черном камне. Человек раскинул руки крестом и несколько мгновений оставался недвижим, потом рывком поднялся на колени, широко осенил себя крестным знаменем и простер руки к надвратному образу Владимирской Божьей Матери. Это был дьяк Тимофей Осипов, один решившийся среди всеобщего малодушия потрясти мертвенный покой Кремля.
- Мати Пресвятая Богородица, - молился он громко и отчаянно, - Смилуйся над нами! Не попусти вору и еретику подлинному расстриге Гришке Отрепьеву ругаться над православной верой! Ты ведаешь, Царице Небесная, кто единый владыка над нами! Тот же Гришка велел писать себя в титулах и грамотах «цезарь непобедимый»… Слово сие есть по закону христианскому Господу нашему Иисусу Христу грубо и противно! Укрепи меня, Царица Небесная…
Дьяк внезапно оборвал свою странную молитву, обернулся к толпе, к боярам, к воинским людям, и широко перекрестил их. Федька не раз потом вспоминал этот прощальный крестообразный взмах руки странного и непонятного человека, с которым Богу или судьбе было угодно свести его на несколько кратких часов страшного дня. С годами воспоминание не угасало, а становилось все яснее, отчетливее. Сотник мог поручиться, что расширенные пронзительные глаза дьяка Осипова задержались тогда не нем… Иначе почему бы тогда Федька вдруг закричал во всю глотку:
- Стой, дьяк!! Без меня не ходи!.. Сотня, слезай, пеший строй!!!  
Но Тимофей Осипов уже пересекал площадь своим скорым то ли шагом, то ли скоком. Он стремился к высокому белокаменному крыльцу царевых палат, изукрашенному затейливой резьбой. Казалось, своим одухотворенным стремлением он был способен проломить, разнести в щепы тяжелые, окованные железными полосами двери…
Федька сам не заметил, как соскочил на землю, как привычным жестом выхватил из седельных кобур пистоли, один сунул за пояс, в запас, второй взял в левую руку… В правой – сабля! Его молодцы, божась и чертыхаясь, бежали справа и слева, он видел, как сверкает у них в руках сталь.
- Коней-то оставили! – причитал на бегу Ванька Воейков, - Покрадут у нас коней!
Дьяк Осипов был уже подле дверей. Он высоко занес сжатую в кулак руку для рокового удара, которым, по его разумению, и должно было вызвать самозванца на суд народный. Но двери вдруг послушно приоткрылись, высунулась бородатая башка в немецком шлеме, длинная жилистая рука цепко ухватила дьяка за ворот и увлекла вовнутрь. Ого, значит есть все-таки у самозванца верные стражи! Судя по глубокой каске с гребнем, а больше – по широкой огненно-рыжей бороде и красной роже, которые имел во всем Кремле единственный человек – капитан алебардщиков Фюрстенберг - во дворце именно сия ближняя дружина ложного царя, составленная из немецких наемников. Ну, будет потеха!
Двери снова захлопнулись, и Федьке, уже прыгавшему вверх по ступеням, не хватило каких-нибудь двух шагов, чтобы вставить между створками клинок сабли. Он навалился на них всей тяжестью, но тщетно: изнутри с ржавым скрежетом опускались засовы. Подле бухнул в дверь всей тяжестью своей туши Васька Валуев – с тем же успехом, вернее, без успеха. Подоспели, набежали остальные дворяне, замолотили в дворцовые ворота кто прикладом пищали, кто рукоятью сабли.
- Открывай, колбасники! Все одно войдем, немчура – хуже будет!! – кричали и вопили Федька и его московские дворяне, прогоняя свой страх. – Пусти дьяка на волю! Коли хоть один волос с его головы…
С треском распахнулось ближнее дворцовое окно – как видно, присохшие от времени створки кто-то в спешке отодрал «с мясом». Тяжелое тело человека вдруг вылетело из проема, на мгновение мелькнуло в воздухе громадным черным нетопырем и глухо шмякнулось на брусчатку.
- А-а-а-а!!! – истошно завопил Федька, не подумав, что сотнику не пристало так кричать при своих людях. Под стеной, где кисли зловонные лужи мочи (должно, алебардщики да слуги ночью «отливать» бегали), лежало распростертое тело дьяка Иноземческого приказа Тимофея Осипова… Обращенное к небу лицо было раскроено