Сказка Смутного времени

страха…
- Я не кричала! - гордо сказала Марина, и глаза ее снова яростно полыхнули, как разящая сталь.
- Ты не кричала, точно. Ты по лестнице вверх бежала. Мужа своего, наверное, искала.
- Хотела найти, воин. Но не успела! Не было мне на то Божьей помощи! Какой-то московит меня грубо оттолкнул, к лестнице прижал, и сказал…
- Сказал: «Уходи, паненка, схоронись, а не то пришибут тебя невзначай!» - продолжил Рожнов. – Так было, верно?
- Так…
- Так это я был. – сказал Федор и горько рассмеялся. – Неужто не вспомнишь? Так вот мы, оказывается, какие с тобой давние знакомцы!
Марина молчала. Долго. Смотрела на сотника, тяжело дыша. Словно не понимала, кто они теперь друг другу – враги или друзья. А, может быть, просто – чужие? Нет, не чужие… Уже не похоже на чужих.
- Я тебя узнала, – сказала она наконец. – Только если бы ты меня тогда не остановил, я бы умерла вместе с Димитром! И была бы ныне вместе с ним – на небесах!
- А ежели не на небесах?! - горько усмехнулся сотник. – Больно легко, должно быть, у вас, у ляхов, на небеса идут. А ежели в аду кромешном?
- Димитр не заслужил ада. Он был добрый и милостивый государь. Слишком милостивый. Оттого и погиб. Он не должен был миловать этого подлого старика, Шуйского, причину всех наших и ваших несчастий!
- Я, пани Марина, и сам Ваську Шуйского не жалую, хоть при нем в начальные люди и поднялся, – признался Рожнов. – Хитр он был без меры, Васька, своекорыстен, оттого и навлек многие беды. Да только пущая беда пришла не от него, а от того, что второй самозванец явился и стал в Тушине… А ты его своим мужем назвала, чем привлекла к нему многих колеблющихся. Значит, и на тебе доля той вины. Неужто взаправду второго за первого приняла? Или то наваждение какое было?
- В Тушинском лагере был другой человек, не Димитр, я знала это сразу, - неожиданно призналась Марина. – И себя оправдывать не стану. Только Русь тогда и без этого несчастного все грабили. Брат на брата шел, русский на русского, а не только поляки да казаки с Москвой бились! Сам знаешь – тушинский царь позвал на помощь моих соотечественников, а Шуйский – шведов привел… На всех кровь была – все виноваты. Одни города за тушинского царя стояли, другие – за этого проклятого лжеца и убийцу Шуйского! К нам шли, чтобы вероломному Шуйскому не служить. Он все клятвы преступил и нарушил. А сколько крови на нем было?! Он и колдовством черным не гнушался: у женщин холопского звания, что дитя носили, велел животы взрезать, младенцев недоношенных вынимать, да в землю закапывать – там, где его войска с тушинскими биться будут. Чтобы его войскам удача была! Только не было ему удачи, пока тушинского царя не убили.
- Шуйского оставь, прошу, я ему цену знаю, - попросил Федор. – Я у тебя сведать хочу, коли ответить решишься. Отчего ты тушинского вора сего прилюдно Димитрием-царем объявила? Знала же, что будут великие несчастья и окаянства…
- Я хотела отомстить, только отомстить! – тихо, но зловеще прошептала узница. – За Димитра, за себя, за наших друзей! За всех тех, кого вы убили, растерзали тогда, 17-го мая, за тех, над кем надругались! Я имела право на месть! Но после я никогда не одобряла излишней жестокости, я просила щадить невинных… Только кто меня тогда слушал? Тушинский царь? Гетман Ян Сапега? Пан Лисовский? Каждый был сам за себя. Все зверствовали. Все в крови по колено, а, может, и поболее.
- Да, утешься хоть теперь своей местью, Русь кровью не по колено, а по самые брови залилась! – скорее сочувственно, чем ожесточенно сказал Рожнов. – Что же тебе нынче еще сказать? Ныне уже не ты мстишь, тебе мстят. Лучше бы тебе да ляхам твоим было в отчизну воротиться, когда отпустил вас Шуйский на все четыре стороны…
- Лучше, - неожиданно легко согласилась Марина. – Но поначалу я думала, что это и вправду Димитр… Что спасся он, чудом. Как тогда, ребенком, в Угличе. Ехала в карете и пела от счастья. Я ведь любила Димитра…
- А потом?
- А потом, почти у самого Тушина, подъехал к моей карете шляхтич один, гусар. Молодой такой да статный, в доспехе сверкающем. Сказал он: «Пани Марианна, не супруг ваш в Тушино лагерем стоит, а совсем другой человек… Это не царь Димитр». Я поначалу шляхтичу этому не поверила, а когда в Тушино въехали и нас тамошний царь встретил, я сознание потеряла. Не Димитр это был… Но батюшка мой, пан Ежи, так рассудил: нужно назвать Самозванца царем Димитром, чтобы отомстить. За подлинного Димитра, за всех нас. Я и назвала! Тушинский самозванец не чужой человек нам был. Близкий царя Димитра, секретарь его Богдан Сутупов, дьяк. Многие тайны знал. Я его тенью Димитра называла. И решила, - ежели не сам царь и муж мой спасся, так хоть тень его спаслась, и пусть эта тень за Димитра отомстить поможет!
- Тут, пани Марина, ты кругом повинна, - печально промолвил Рожнов. – Я-то тебе уже все простил, поверишь ли? Только вот простит ли тебя Русь и, паче, государь наш Михаил Федорович? Ложь твоя повлекла ложь пущую, а уж та – войну и смуту. Тяжел твой грех, скажу!
- Грех…- едва слышно, одними губами повторила Марина. – Только не тебе меня судить, воин. Ты не духовного звания, а тюремщик мой, да и я не на исповеди. Уходи… Одна я хочу побыть.
Сотник поднялся и, сам не зная почему, поклонился ей в пояс. То ли утраченное, самозваное царственное достоинство ее вдруг вспомнил. В дверях сказал: «Коли нужен будет – позови…».
- Позову… - ответила Марина. – Надоело мне со стенами разговаривать… Привыкла к тебе. Все-таки ты живой человек, и, как видно, не злодей, хоть и враг.
- Да не враг уже! Аль не поняла?
- Но и не друг, верно?!
- Не могу им быть.
- Оставь меня тогда с другом, пан… С Господом Богом! Помолиться мне надобно…



Глава 17.
Возвращение в прошлое. Бунт на Москве, 17 мая 1606 года.

Рожнов накрепко запомнил тот грозный и кровавый день, когда московский люд поднялся с боярами убивать самозваного царя Димитрия Ивановича и незваных гостей ляхов. Впечатался он в память, словно проклятый глубокий шрам на бедре – в жилы, в кости, в мясо, притупленной временем болью, которая нет-нет, да и прорвется – выматывая душу, не стихая, не уходя.
…Только девятнадцатый год пошел тогда новоиспеченному сотнику, волос на усах да на бороде еще не закрутел, мягок был и кудрился. Девкам развеселым и молодухам смелым, блудящим, больно нравилось с кудельками этими пальчиками играться! А он, Федька, горделив зело тогда ходил, голову держал соколом, глядел кречетом, шапочку на ухо заламывал так, что чуть набок не падала, рукою же все на саблю важно опирался, дабы знал всяк встречный, что начальный человек идет! И было отчего гордиться: в столь младых годах – уже сотенный голова, и сам боярин Василь Иваныч Шуйский жаловать его изволил, в дворовый свой полк поверстал. Хотя, по разумному суждению, не сотня у Федьки была, а слезы одни! Тридцать два человека всего дворян из прежней-то сотни у него набралось, сплошь такая же желторотая молодежь, а холопов и вовсе не одного. Разбежались холопы-то лучшей доли искать… Вся страна тогда ее искала, и всяк по-своему!
Ночь на семнадцатый день мая, Святую Пелагею Терсийскую, они на большом постоялом дворе в Замоскворечье стояли, что в Кадашевской слободе. Хозяину-то боярин Шуйский и за постой, и за корм, и за молчание полновесными ефимками уплатил. Жаден и прижимист был боярин Василий Иваныч, но коли для пользы дела своего – денег умел не считать, щедро сыпал серебряным дождем. С вечера сходили Федька да все его молодцы в храм Божий, исповедовались да причастились. Поп местный зявку-то и раскрыл, никогда раньше столько оружных воинских дворян разом в малую да ветхую церковку его не набивалось! Однако же понимание имел, ничего выпытывать не стал, и даже о грехах не расспрашивал. Спросит только: «Как имя, чадо?», епитрахилью накроет – и готово, чист ты, аки агнец, давай следующего!
Потом в баньку сходили, вымылись начисто, даже те, кто вчера обратно в баню ходил. Надели чистые рубахи, уселись ужинать, и были все тридцать и три удалых дворянских души, включая самого сотника Федьку, необычно тихие да благостные. Друг с другом беседовали чинно и ласково, все больше о духовном, и вовсе – о жизни. Служили за столом челядинцы Шуйского, и яств-питий всяких боярин прислал. Однако же скоромного никто есть не стал, медов ставленых боярских и вина хлебного не пил. Похлебали щец пустых да кашки, кваском запили, опять помолились, поклонились друг другу да спать пошли.
Дело назавтра ждало великое, страшное, святое. Шли на обидчиков веры православной, на охальников дедовской святой Руси, на врага жестокого и дерзкого. Повоевать-то все, почитай, в сотне успели, и потому знали: ежели переживет битвочку эту другой-третий из них – и на том Святым угодникам слава! Умеют паны ляхи драться, и с огненным боем они много ловчей московских дворян, а на саблях – и подавно! Да еще как за стенами кремлевскими, мощными засядут, да из пушек-то дробью крупной как вдарят!! Поляжет рать московская, суконная, посконная костями мертвыми. Напьется земля горемычная православной кровушкой допьяна! Однако же надобно с зарею встать и идти. Самыми первыми идти, первыми и смертную чашу пить, стало быть. Коли дворяне да сыны боярские, люди ратные, присяжные, первыми грудь не подставят, чего тогда от простого люда, от лапотников да квасников ждать? По всему выходило, что назавтра ужинать Федьке и дружкам его бесталанным уже с тем самым Святым Маврикием, что на значке у них вышит…
…Федька в ту ночь почти совсем не спал. Не шел сон, хоть убей! То выходил на улицу караульщиков проверить, не спят ли, то на конюшню заходил, глянуть, ладно ли ухожены кони, то просто по двору бродил, звезды считал. Лишь перед самым светом лег в сенях на лавку, сабли не снимая, епанчей завернулся да задремал...
Сон он увидел тогда дивный, который потом всю жизнь вспоминал, все постичь не мог... Снилось ему, будто мчится он на коне, на разумнице-Зорьке своей серой (которой уж кости, наверное, звери по Севским лесам растащили), по бескрайнему снежному полю. Только снег уже вроде как и не снег — а облака это небесные, белые да мягкие! Зорька под ним словно по тверди ступает. А где в облаках разрыв какой, так землю внизу видно, высоко так, будто с птичьего лета. И долы, и нивы, и речки серебристыми змейками меж ними бегут, и села внизу, и грады большие и малые... А ему, Федьке, и не страшно вовсе, что вдруг де сорвется, да вниз упадет, а только в груди щемит слегка, как перед великой радостью… И вдруг видит он: вровень с ним иной всадник по ниве небесной скачет! Конь под ним бел, а сам в панцире позлащенном да в шлеме чудном, оперенном, и за плечами у него пурпурный плащ вьется. Ликом же черен, только глаза дивным светом лучатся! Узнал его Федька, да взмолился:
- Пожалуй, батюшка Святой Маврикий, благослови меня на брань!
...Тут его караульщик и разбудил. Лушка Маслов звали караульщика-то, хороший был парень. Его через полтора года воровские казаки в Тушине за ребра на крюк повесили... На разъезде супостаты его полонили, думали пытать. Ничего Лушка не сказал, прежде помер.
- Вставай, сотник, - говорит Лушка, живой еще по ту пору и с ребрами целыми, - Посланный от боярина Василь Иваныча пожаловал, выступать нам пора!
Федька встал, сотню свою куцую тотчас к оружию поднял, а сам посланца встречать пошел.