усомнился Федор. – В Калуге и гетман Ян Сапега был…
- В Калуге тушинский царь разорвал договор с гетманом Сапегой. И я подчинилась, хотя без помощи гетмана мы теряли многое, если не все! Я желала быть русской царицей и потому отказалась подчиняться польскому королю! – яростно и резко, легко переходя в гнев гордыни от упоения молитвы, сказала Марина. - Меня все оставили, даже польские фрейлины, они уехали к Сигизмунду! Все, кроме Барбары Казановской. Ее потом взяли в плен люди вашего нового царя, под Астраханью…
Она подошла к стене и оперлась на нее спиной, но глаза смотрели твердо, блестели холодно и сурово, как польская разящая сталь. Засмотрелся на нее Рожнов – уж больно хороша, просто дева-воительница! Хотя, какая воительница, так просто – несчастная женщина, подхваченная ветром войны, и все цепляющаяся за безвозвратно утраченное прошлое…
Возили ее из табора в табор, из города в город, словно дорогую вещь, словно знамя Смуты. А ныне все беды на нее списать хотят. Верно, чтоб люди повиновнее обелились! Вон, бояре верховные, что поляков в Москву добровольно пустили и польского королевича Владислава на престол звали, кто малым наказанием расплатился, а кто и заседает, где заседал, шапкой горлатой в Думе пыль кремлевскую собирает… А Марину же в Тушине, Дмитрове да Калуге царицей только для виду считали. Другие там владыки были. У кого острая сабля и верная ватага головорезов – тот и владыка!
- Может, оно и так, пани Марина. – согласился Рожнов. – Только покинули тебя все твои… Скажи, какой помощи от Господа ты тогда ждешь? Хочешь, чтобы стены сии перед тобою разомкнул? Я так разумею, единое упование тебе в нашем молодом государе должно быть… Проси, чтоб Михаил Федорович смилостивился и отпустил тебя в Речь Посполитую. Я ведаю, он добр сердцем…
- Нет, пан, – отрезала Марина. - От царя твоего жестокосердного никакой милости я не жду. Он сына моего убил! Значит, у него вместо сердца – камень! И у тебя – камень, если ты ему служишь!
- Не права ты, пани Марина. – обиделся Рожнов. – Государю не мне судить… Верно, и ошибки на нем есть, и грехи тяжкие, но от него стране великая польза будет. Сплотится вокруг него Русь!
- Не будет от него пользы! – яростно вскрикнула Марина. – Детоубийца он, как Годунов! И кровь мальчика моего несчастного на головы его потомков падет, в каком ни есть колене! Возвратится им страшной казнью… То не моя воля, а Божья!
Рожнов невольно поежился от такого жуткого пророчества:
- Значит, ты, пани Марина, богу мести молишься? От такого бога помощи ждешь? Крови Романовых алчешь?
- Не хочу я ничьей крови, – устало и скорбно сказала Марина. – Только знаю, что детоубийство – грех великий, а государь ваш в нем не покаялся. И поныне на Москве казни Янчика моего радуются… А ведь ему всего четыре года было! И ты, московский дворянин, детоубийце служишь!
Теперь она стояла к сотнику совсем близко, почти вплотную, испытующе заглянула к нему в глаза. От этого взгляда – испепеленного, выжженного былыми страданиями и страстями – Рожнову стало не по себе. Ни одна женщина еще не смотрела на него так: словно могла вопрошать его душу.
- Служу я помазанному государю Всея Руси, такова присяга моя, - ответил он, стараясь не дрогнуть под этим взглядом. - Только к чему ты меня винишь? Сына твоего я не убивал и смерти ему не желал.
- Любой, кто к черному делу причастен, рано или поздно за него ответ держать будет. Не перед людьми, так перед Богом! – сурово, как будто имела право судить и обвинять, сказала Марина.
Узница села на постель. Смотрела перед собой пустым, ничего не выражающим взглядом, как будто разговаривала не с человеком, а со стенами, как привыкла одинокими ночами. Рожнов вдруг поймал себя на странной, невозможной мысли. Ему было стыдно и неловко перед этой несчастной женщиной, и жалко ее до слез, и хотелось утешить и укрепить ее, и защитить ее от всякого зла. Или взять за исхудавшую руку и вывести на свет…
Но сдержался и лишь сказал, укрепляя себя деланной строгостью:
- Не ведаю я за собой дела, коего черным назвать можно было. Зла на войне много свершается, и я свершал. Но никогда – ради зла.
Марина ответила – все так же безучастно, отстраненно. Она как будто видела перед собой страшные, жуткие картины, но рассказывала о них без страха или потрясения, тоном бесстрастной свидетельницы.
- Не про войну, а про черный мая семнадцатый день в Кремле вспомни. Которому скоро девять лет исполнится. Слыхала, ты был в тот день среди первых…
- Это когда мы в Москве на самозванца, первого мужа твоего, восстали? –раздраженное переспросил Рожнов, чувствуя усталость от ее бесконечных упреков. – Был я там, правда. В дворовом полку князя Шуйского… Но грехом считаю не сие, а самозванчество его, ввергшее Русь во многие невзгоды!
- Услышь же, если имеешь смелость слышать: не самозванца вы тогда убили, а государя вашего венчанного Димитрия Ивановича! Убили подло, обманно, а после московская чернь надругалась над его телом! Мертвого царя - пинали, били, плевали ему в лицо, выкололи глаза, зачем?! Ну, ответь, зачем?! Зачем вам было унижать уже мертвого?!
- Не знаю зачем, пани Марина, – неохотно ответил Федор, для которого это тоже было отвратительным воспоминанием. - Озверел тогда совсем народ. Чисто во хмелю или в безумии… Нечего мне тут сказать, перешли мы предел… Довольно уже было…
- Довольно?! – внезапно отчаянно, с живой ненавистью закричала Марина. – Довольно? А с шляхтичем Склиньским вы что сделали?
- Не ведаю я никакого Склиньского. Но думаю, что ничего хорошего. А, впрочем, кто его сюда звал? Он не добрым гостем пришел…
- Шляхтича Склиньского положили крестом на стол и там же, отрубив ноги и руки, распоровши живот, насадили на кол! – глаза Марины яростно полыхали гневом, она будто не слышала и не замечала сотника, выкрикивая свои страшные обвинения. - Мы потом узнали, что этот ваш князь Шуйский приказал злодеев из тюрем выпустить, чтобы иноземцев грабили и убивали. Всех, без разбору. Целаря убили, краковского купца, и все его драгоценности и товары захватили. Другого купца, Баптисту, ограбили да голову пробили, чтобы не кричал, и оставили за мертвого... Пани Хмелевскую, старую женщину, копьем в живот ударили… И всех польских музыкантов, что в Кремлевских палатах играли, лютой смертью убили! Музыкантов-то зачем? Скажи, зачем?! Искусные мирные люди, в жизни оружия в руках не держали… Они-то вам разве враги были? Музыка нам от Бога дана… Как и искусства вольные! И нет греха в том, чтобы музыку, пищу вкушая, слушать….
- Ты меня за смерть игрецов ляшских не кори! – в Рожнове, как не пытался он сдержать себя, стал разгораться ответный пламень. – Я, да будешь ты знать, пани Марина, одного из сих отроков спасти хотел. В ноги он ко мне упал: помощи просил, я заслонил его. Да в него разбойники наши, что гнали его, будто зверя, из пищали выстрелили. Его насмерть, а мне ногу перебило! До сих пор хромаю – вот память мне от дня того!
- Жестокие вы, люди Василия Шуйского и царя Михаила… Крови на вас невинной столько, что пойдет она вскоре из ваших недр и утопит вас за грехи ваши!!!
- А на вас, ляхах, нашей крови еще поболее будет, отчего ж я кровавый потоп на вашу землю не призываю?! – вскричал Рожнов, сам удивляясь своему гневному красноречию – Нешто припомнить тебе, как грады и села наши цветущие пепелищем мертвым обращались, когда вы шли? Припомнить, как бабы да девки, обесчещенные, руки на себя клали везде, где ваши воровские люди постоем стояли? Припомнить, как реки наши по весне выносили на поля бесчисленные тела невинно утопленных от тушинской рати с мешками на главах распухших, и от страшной жатвы сей земля становилась отравлена?
- Так тоже было… - призналась Марина, и на бледных щеках ее появилось подобие румянца. Но это был румянец злости, а не стыда. – И мы не агнцы безгрешные вовсе, прав ты, сотник…
- Так что ж ты, пани Марина, нас одних коришь? О ляхах своих да о тушинцах подумай. О том, какие они грабежи да злодейства на Руси чинили… А как ляхи по Москве при первом самозванце, куражась, ходили! Как в лицо нам смеялись, да усы покручивали! Каково сие терпеть было – а ведь мы на своей земле! Не мы к вам пришли, а вы – к нам! С войной и воровством пришли, не в гости...
- Мы не с войной к вам пришли, пан! Мы государя вашего привезли законного, Димитрия Ивановича!
-Не обманывай себя, пани Марина! Воин твой Димитрий был храбрый, не спорю. Но не царской крови.
- Откуда тебе про это знать, воин?
- Был бы он царской крови, обычаи старинные, дедовские, не стал бы рушить. На них Русь стоит.
- Какие обычаи? – с издевкой спросила Марина. – Мыться в ужасных рубленых домах, из которых валит пар? Презирать иноземцев и считать их ниже себя? Ненавидеть музыку, веселье, красоту? Я помогала себе за едой вилицей – меня и за это ненавидели!
- За что ж ты так бани не любишь? – усмехнулся сотник, стараясь остыть и, по своему обыкновению, обратить все шуткой. – Сходила бы лучше сама попарилась, а?! Ладно, велю Аленке, сороке этой, баньку тебе истопить…
Рожнов поймал испуганный взгляд Марины и не стал больше говорить о бане. А на остальное – ответил.
- Права ты во многом, пани Марина. Много у нас на Руси косности да глупости. Только, почитай, нет земли на Божьем свете, где бы этого худого добра не было!
- Но нигде больше не вешают детей, прилюдно, в столице, на площади! – вдруг, что было силы, закричала Марина, вскакивая на ноги. – Не вешают, слышишь!! Детей!!!
Она бросилась к Рожнову с таким лицом, словно хотела ударить, и он не стал отстраняться – пусть бьет, коли ей так легче будет… Она же лишь схватила его за плечи и что было сил встряхнула. Рожнов едва покачнулся от этого бессильного жеста злобы, но о душе своей он бы так не сказал.
- И я их тоже не вешаю!!! – злобно бросил он ей в лицо сбросил ее руки с такой силой, что тотчас испугался, не собьет ли с ног это хрупкое, истощенное создание. Но Марина, на удивление, устояла.
И тогда он добавил, вкладывая в голос всю силу своей обиды:
- А что я мог сделать? Я о сем несчастном злодействе и узнал-то лишь потом… Кто что мог сделать? Государь – и тот не мог! Это было… Было предрешено! Тебе не понять…
- Все-то у вас на Москве предрешено, а сами вы - на что годитесь?! Рабы, холопы! - Марина упала на кровать и заплакала. После приступа буйной ярости, плакала она беспомощно, как ребенок, всхлипывала, вздрагивала всем телом, бормотала бессвязные слова. Федор, никогда еще не выслушивавший столько горьких и обидных для себя слов сразу, сам не понял, куда улетучился его гнев. Пришла безмерная жалость. Присев подле края ее ложа, он вдруг нежно, насколько мог, положил руку на ее вздрагивающую от рыданий голову. Она не отстранилась… Этот затылок, в завитках темных волос, показался ему знакомым.
- А ведь, кажется, это ты тогда была, пани Марина… - вдруг с озарением вспомнил он.
Марина подняла на Федора залитое слезами, недоумевающее лицо.
- Когда? О чем ты, пан?
- В тот день, когда нас Васька Шуйский в Кремль повел, на самозванца.
- На царя Димитра?
- Говори, как знаешь – нынче какая разница? – вздохнул Рожнов. – Мертв он, но мы-то живы… Мы тогда в Кремлевские палаты ворвались, его искать стали. А там паненки какие-то в только со сна, раздетые да простоволосые, бегали. Кричали громко. От
