Сказка Смутного времени

Михаил Молчанов, человек злой и дерзкий, который внушал Марине неприязнь и страх. Бесспорно, Молчанов верно служил Димитру, но она слыхала, что этот дюжий молодец с грубым лицом и наглым смелым взглядом был причастен к убийству Федора и Марии Годуновых, низкому и подлому деянию, которое омрачило честь Димитра.
- Зачем тебе этот Молчанов, мой рыцарь? – однажды спросила она. – Неужели ты и вправду приказал удавить тех несчастных, мать и сына, и он выполнил твой приказ? Ты мог пощадить их, держать в заключении или отправить в ссылку!
- Молчанов с Мосальским поторопились, - неохотно отвечал Димитр. – Они спешили угодить мне... Виновен был один злодей Годунов, а не его семейство. Но зато я спас от злой расправы дочь узурпатора Ксению!
- Ксению? До меня в Самбор доходили смутные слухи, что дочь Годунова и ты… Что вы с нею… Я не верила… - Марина до боли сжала ладони, стараясь не выдать свою горечь и негодование.
- И не верь, моя королева! Что было, то прошло. Ты была далеко, а это… Короткое увлечение, недолгое, как твой гнев на меня. Ты ведь не сможешь долго гневаться на своего суженого?
- Не смогу, мой король!
- Тогда забудь про Ксению и про смерть Федора и Марии Годуновых. Вся вина да пребудет на мне.
- Не на тебе, мой рыцарь, на их убийцах! – убежденно воскликнула Марина.
- Кто знает, моя прекрасная пани, кто знает? – с горькой усмешкой ответил Димитр. Он даже после их свадьбы, в счастливые майские дни, порой был исполнен черных мыслей и тревожных предчувствий. Как оказалось – не напрасно!
***
Во этом сне Богданка смотрел на Марину искательно, как собака, которая хочет, чтобы ее погладили и приласкали. Этот взгляд был знаком ей. В Тушинском лагере он смотрел на нее именно так. Даже когда она отказывала ему, дерзила, не хотела разделять с ним ложе, соглашалась только на видимость брака. Сам по себе этот неглупый и не лишенный галантности человек не был настолько противен ей, но преодолеть чувство глубокого телесного отвращения от прикосновения его горячих, липких рук она не могла… Он писал ей нежные, льстивые письма, называл в них Марину и коханой, и серденьком, и пташкой – кто знает, любил ли на самом деле, или лицедействовал, как всегда? Лицедейство было его сутью и его жизнью. Нет, не человек письменного слова – человек лжи!
Они были актерами, игравшими на одних и тех же подмостках, - и только! Зрители же – пестрое и разноязыкое тушинское воинство – иногда сдержанно хлопали им, но чаще – шикали и недовольно кричали. Оба они не имели почти никакой власти в Тушинском лагере, располагавшемся так близко от Москвы, что, казалось, до осажденного златоглавого города было подать рукой... Когда же соотечественники-поляки предали и ушли из Тушинского лагеря к войску короля Сигизмунда, и поддержали новую кандидатуру на русский престол – польского королевича Владислава - Марине оставалось только бежать вслед за Богданкой в Калугу. Но и в Калуге они «процаревали» недолго… Зимой, страшной и лютой, полной зловещих предзнаменований, «тушинского царь» выехал из городских ворот на охоту… А потом его обезглавленное тело привезли на санях в Калугу.
Тогда Марина ждала ребенка, но не от Богданки, а от прославленного казацкого атамана Заруцкого. Фальшивый муж знал о горячей страсти, подобной костру, зажженному в степи, которая разгорелась между Мариной и атаманом. Знал – и люто, жестоко ревновал. Озверев от ревности, незадолго до своей неурочной гибели, он даже грозился убить неверную жену... Судьба обратила угрозу против него самого.
Богданку убил крещеный татарин Петр Урусов, отомстив за своего родича, Касимовского царя, казненного по приказу Богданки. Марина во второй раз лишилась своего «царя», но осталась царицей. Ведь в мае 1606 года ее короновали отдельно от Димитра, не только как царскую жену, но и как властительницу Московии. И она ощущала себя царицей, верила в свою Богом данную власть. Так долго и напрасно верила...
***
Димитр замышлял устроить в Московии Сенат, на европейский манер. Даже составил список сенаторов и Марине его показывал. Дьяк Богдан Сутупов стоял на первом месте, как «печатник и секретарь великий» - канцлер. Дьяк Афанасий Власьев, тот самый, что приезжал в Речь Посполитую сватать панну Марину Мнишек для своего государя, значился как «второй печатник» - вице-канцлер.
В проклятый день московского мятежа, когда его царь был убит, Богданка Сутупов, якобы, ушел из Кремля подземным ходом, вместе с Михаилом Молчановым. Вскоре оба они явились к пани Ядвиге Мнишек, матери Марины, в Самборский замок. Там они рассказали, что царица Марина, по слухам, жива, но ее и пана Ежи Мнишка, равно как и других схваченных на Москве поляков, Васька Шуйский в плену держит. И надобно Марину Юрьевну с паном Ежи и другими пленниками любой ценой спасать… И – прежде всего – спасать имения и привилеи (80.), дарованные польскому и литовскому шляхетству на Руси государем Дмитрием Ивановичем…
- Но как же это возможно, ведь государя Димитра растерзала толпа? – рыдая, спросила пани Мнишек-старшая.
- Полноте, матушка, может и не его вовсе терзали! – лукаво сощурился Молчанов. – Видокам на Руси никогда веры не было… Чем тебе не царь Дмитрий Иванович вот этот молодец? – тут он от души дал по шее мявшемуся Богданке, выталкивая его вперед. - У нас и малая печать царева имеется! Как начнем грамотки о чудесном спасении Димитрия Ивановича строчить да воевод русских на Ваську Шуйского подымать – глядишь, и поверит Русь! Куда ж она денется, она что баба – всему верит, особенно коли врать красно…
- А мы, верные слуги царя Димитрия, за дело его порадеем! – поддакнул, осмелев, Сутупов. – Не все ли равно вельможной шляхте и матери-католической церкви, из каких рук великие блага и богатства принять? Почему ж не из моих, недостойных?
Так было положено начало новому заговору…
***
В Ярославле, у Шуйского в плену, пан Ежи Мнишек с Мариной всего этого знать не могли. Слухи доходили разные, противоречивые. Шептались люди, что жив царь Димитрий Иванович и скоро большое войско соберет, Шуйского свергнет и супругу свою законную освободит.
Барбара Казановская, любимая фрейлина Марины, на десять лет ее старше, относилась к своей госпоже скорее по-матерински. Пани Барбаре было уже двадцать восемь лет, и из-за высокого роста, почти мужской силы и пышных форм она выглядела куда как внушительно! Срамно было вспомнить, но под ее широкой юбкой укрылась худенькая и маленькая Марина в страшный день 17 мая 1606 года. Пани Барбара отчаянно защищала ее и не дала никому подступиться, пока не подоспели посланные от Шуйского люди и не взяли именитую пленницу под свою охрану…
И здесь, в ярославской ссылке, она продолжала нежно опекать свою «птичку» - так она называла Марину…В полуразвалившемся казенном доме с просевшим потолком и хлипким, ходившим под ногами полом, пани Барбара старалась утешить свою госпожу блюдом из самых разных слухов и сплетен. Где она только собирала их, Бог весть? Может, когда ходила в город на базар или к колодцу за водой под охраной стрельцов, а, может, когда принимала от тех же самых стрельцов грубые, но восхищенные знаки внимания? Назначенные в караул к пленным ляхам служилые люди, резвившиеся вдали от законных женок, называли пани Барбару «бой-бабой» и не упускали случая приволочиться за ней. Чтобы хоть одному из бородатых вояк довелось добиться благосклонности мощной полячки, никто не слыхивал, но слухами и сплетнями они делились исправно. Правды же в Ярославле не знал никто, ибо положение Василия Шуйского было шатким, а тень царя Димитрия Ивановича, собиравшая где-то войска, внушала жителям города смутную тревогу.
Пани Барбара умела гадать – и гадала она на всем, что попадалось под руку, - на воске, на меду, на книгах, с помощью серебряного зеркала или воды. А еще она толковала сны и знамения. Почти каждый вечер, помолившись, фрейлина начинала рассказывать «своей пташке» о чудесах. Марина любила слушать таинственный, звучный шепот Барбары. Этот шепот погружал несчастную московскую царицу в таинственный мир, в котором было все возможно – мертвые воскресали, постоянно случались чудеса, белые голуби прилетали на могилы к невинно убиенным, и жуткий, свирепый ветер срывал щиты со старинных ворот… В доме было темно, горела лишь одна свеча, освещавшая таинственно-восторженное лицо Барбары и грустное, задумчивое личико Марины. Каждый шаг отдавался чудовищным скрипом – это скрипели хлипкие деревянные полы с чудовищными щелями. За дверью, похрапывая, дремали караульные стрельцы, а пани Барбара шептала:
- Слыхала я, Ваше Величество, что ваш супруг спасся, а вместо него застрелили доверенного человека, секретаря, схожего лицом и телосложением…
- Схожего? – шептала ей в ответ Марина. – Но кто бы это мог быть? Кто так схож с Димитром? Разве что Богданка…
- Какой Богданка, пресветлая госпожа?
- Богдан Сутупов, дьяк… Он был секретарем Димитра. Я видела его в Кремле, он запечатывал царские грамоты. Этот дьяк смотрел на меня таким жадным, мерзким взглядом… Словно… Словно…
- Что, словно, моя пташечка?
- Словно он вожделел меня, Барбара!
- Всякий, кто увидит вас, не помнит себя от страсти! Чему тут удивляться?
- У меня так болит сердце, Барбара! Мне кажется, что это Богданка спасся, а Димитра убили… Я вижу дурные сны…
- Какие, моя пташечка? – пани Барбара коснулась затянутых в узел черных волос Марины своей широкой, но нежной дланью.
- Вижу, как московиты глумились над телом Димитра… Как били, рвали, обмазывали дегтем, резали, выкалывали его очи… Как будто это мою бездыханную плоть так мучат!
- А если это не вашего супруга плоть? – в упор спросила Барбара. - Тело пана Петра Басманова, родственники выпросили у Шуйского, чтобы с честью похоронить… Тело же того, кого московиты назвали убитым Димитром, они не дали видеть никому из наших пленников и сожгли, словно боялись, что раскроется некая тайна!
Бряцая саблей, которую ему оставили по условиям сдачи даже в плену, входил брат Марины Станислав, утративший былой лоск, но не утративший скептического склада ума.
- Все выдумываете легенды о чудесных спасениях, милая сестрица? – говорил он, ехидно кривя губы (или это подтягивал их свежий шрам, оставшийся в память от бешеной рубки с мятежниками на Москве?). – Осмелюсь заметить, в прошлый раз такая опасная сказочка заставила нас залезть без спросу в огород к московитам и переколотить там кучу горшков, после чего они - ясно как день - на нас обиделись и дали сдачи!
- Вы изволите называть так восстановление на престоле законного монарха и страшную резню своих невинных соотечественников, пан брат? – оскорбленно вспыхивала Марина. – Вместо того, чтобы помолиться вместе с нами о чудесном спасении моего супруга? Который, я верю, вернется сюда со шляхетным польским войском, покарает московскую чернь и освободит нас!
- Может быть, вернее просто заняться стражей? – вполголоса предлагал пан Станислав, не растерявший в плену также и самоуверенности. – Половина стрельцов здесь – мои приятели, мы пьем и ходим по девкам вместе. Уверен, можно будет найти среди них людей, которые помогут нам бежать…
- Не получится, сын мой. Московитов здесь слишком много! – отказывался осторожный пан Ежи. –