Сказка Смутного времени

ни даже с Ярославлем – местом их недавнего заточения. Шатры и палатки чередовались с вырытыми еще зимой землянками, где воины жили, словно звери в своих норах. Деревянных домов было немного, да и эти немногие выглядели жалко. Пахло падалью и гнилью, псы доедали внутренности убитых животных, и то и дело навстречу попадались пьяные. Пили здесь, по-видимому, много – больше, чем на пирах в Речи Посполитой, больше, чем когда-либо случалось видеть Марине…
Дерзкие шляхтичи, казаки, наемники, московиты, напоминавшие более разбойников, чем войско, смотрели на нее, ухмыляясь. Здесь никто не почитал «царя» – Богданку Сутупова – и, конечно, никто не будет почитать царицу. За нее станут поднимать огромные кружки с вином и пивом и обсуждать, добрая ли женка досталась их «царику»… И какой-нибудь шляхтич или наемник, покручивая усы, непременно скажет, что «царик» – не воин, ни на поле, ни в супружеской постели. А его собутыльники начнут кричать наперебой, что нужно «утешить» несчастную царицу и смешают ее имя с грязью…
Где найти заступника, благородного рыцаря, который поддержит ее на этом скользком пути? Светлейший гетман Ян Сапега? Он уже не раз помогал ей, но слишком осторожно, с разбором: он прежде всего блюдет собственные интересы. Отец, вероятно, скоро уедет обратно в Польшу. Брат Станислав, прокляв новое предприятие, уже уехал – звал ее с собою, но разве она могла?.. Ее оставят здесь одну, под хлипкой защитой слабого Богданки, и Михаил Молчанов, как другие, станет раздевать ее глазами… Какая она, Марина, царица московская?! Так, одно имя, звук, слабый отзвук, годный лишь для того, чтобы добавить страху на спрятавшемуся за стенами Москвы трусливому Шуйскому...
Боже мой, Господи, Матерь Божья, на что она, Марина, согласилась ради памяти Димитра и желания отомстить вероломному Шуйскому? Никому она не отомстит – и только себя погубит… Но все равно – нужно быть сильной и смелой, иначе ее слабость быстро почувствуют другие. Придется самой себя защищать. Ах, как бы подошел сейчас польский гусарский костюм, который так любил носить покойный Димитр!
Совсем рядом раздался топот конских копыт – и Марина на мгновение отвлеклась от своих скорбных мыслей и подняла глаза на приблизившегося вскачь и внезапно осадившего всадника. На добром вороном коне сидел молодой статный красавец, по одежде казак, да не простой, а из начальных людей. Из-под мохнатой шапки с длинным шелковым шлыком вился надо лбом завитый длинный чуб красивого золотисто-русого цвета… Правильные черты лица, сочные, как вишни, губы под тщательно закрученными густыми усами. Карие глаза смотрят лихо и весело, но у рта жесткая складка. Похоже, он из тех, кто привык не давать, а брать от жизни, и нрава он крутого. На лице заметны несколько шрамов, один – на подбородке – совсем свежий… Многое повидал и испытал, настоящий боец. Никого не боится, но, наверное, редко проявляет жалость. Человек из стали, но, быть может, еще способен любить…
Незнакомец впился в Марину жадным взглядом – слишком самоуверенным и гордым, чтоб обнаружить похоть – и она не отвела глаз. Он небрежно бросил поводья единственному сопровождавшему его молоденькому оруженосцу, почти мальчику: «Держи, Егорка!» и спешился – стоя на земле, он был намного выше Марины, почти великан. Она смотрела на него молча, охваченная каким-то непонятным предчувствием. Огромный красавец же вдруг отвесил Марине и пану Ежи довольно учтивый поклон, выказывавший знакомство с обычаями польской шляхты. На нем был богатый, но покрытый пылью алый кунтуш с откидными рукавами, перехваченный в поясе широким шелковым кушаком, из-за которого виднелись отделанные серебром рукоятки пистолетов, а также булава - знак казачьей власти. Широченные замшевые шаровары и мягкие татарские сапоги были нужны ему скорее для удобства, чем для красования. Рыцарских шпор, звон которых столь нравился Марине, он, по казачьему обычаю, не носил. На бедре висела тяжелая кривая  сабля в богатых ножнах и с искусно отделанной рукоятью, которая, тем не менее, выглядела настоящим боевым оружием, а не нарядной безделицей, надеваемой магнатами ради щегольства.
Глядя на него, несчастная царица невольно вспомнила рассказы Димитра об острове Хортица и буйных запорожцах. Как зовут этого человека? Навряд ли Сиромаха или Не-пий-пиво, и уж точно не Голота!
- Кто вы, пан воин? – спросила Марина, решившись заговорить первой. – Наверное, полковник? Служите царю Димитрию?
- Я атаман донских и украинских казаков Иван Заруцкий, прошу вельможную пани, – с достоинством, но учтиво ответил незнакомец. – Полковников у меня самого – восемь душ! Со мной десять тысяч клинков – донских да запорожских. Я союзник этому… Дмитрий Иванычу, служу же лишь себе да еще казачьей вольности…
- Десять тысяч клинков? – вступил в разговор пан Ежи. – Это великая сила, пан атаман. Надеюсь, вы обратите ее на благо вашему царю… и царице.
- Я казак, надо мной нет царей, кроме Царя Небесного! – горделиво ответил Заруцкий и еще раз поклонился, чтобы сгладить дерзость своих слов. – Для нас, казаков, единая власть – наш казачий круг! По своей воле мы идем с тем из земных владык, с кем пожелаем.
Изумленная Марина не нашлась, что сказать, лишь протянула атаману руку для поцелуя. На удивление, он поступил, как благородный шляхтич. Встал на одно колено, прямо в грязь, ничуть этим не смутившись, и горячо поднес ее руку к губам. Их взгляды встретились.
«Этот человек защитит меня…», - почему-то подумала Марина.
«Эта красотка полюбит меня! А уж я ее добьюсь, чья б не была! - уверенно сказал сам себе Заруцкий. – Казак чужого в руки не берет, но на что он руку наложил – то уже казачье!»
«Этот казак будет полезен моей дочери…», - рассудил пан Ежи.



Глава 19.
Маринкина Башня, Коломна, 1615 год.

Сон отступал медленно, словно разбитый, но еще огрызающийся враг. Там, за стенами ее темницы, наступал рассвет. Там всходило солнце. А здесь царил вечный полумрак. Какой сейчас день, какой месяц? Надо спросить у Аленки, которая спокойно, словно дитя, спит подле на своем соломенном тюфячке. Ее последняя добровольная спутница, подруга почти сестра. Раньше Марина ее об этом не спрашивала. Было все равно. Просто еще один день на пути к смерти. Но сейчас ей почему-то мучительно захотелось узнать, что там – вовне?
Марина громко застонала, на полпути между сном и явью. Проснулась Аленка, присела на постели, спросила:
- Что с вами, Мария Юрьевна, сон дурной привиделся?
- У меня больше не осталось добрых снов, Хелена. Ничего не осталось…
- Мария Юрьевна, а вы просто поплачьте! – вдруг предложила Алена. – Вы все гордитесь, боль свою внутри таите… А у нас на Руси бабы от скорбей воют – не зазорно это! Поплачьте… Полегчает!
- Я привыкла не показывать свои слезы чужим…
- Так я ж не чужая! Вы поплачьте… И я с вами!
Аленка присела на постель к Марине, обняла ее, и вдруг зарыдала-заплакала тоненьким голоском, причитая над ее несчастной долей. Сколько раз на этой горькой земле Марина слышала горестный женский плач… Сколькому горю она сама, невольно, стала причиной, сколько из-за нее пролилось слез! Но по ней – впервые. И словно некая плотина ледяной гордыни, что была внутри ее, растаяла от этих горячих слез – и сама полилась из глаз слезами.
За дверью послышался шум, гулкие шаги. Потом надсадно заскрежетал засов, распахнулась дверь. Марина взглянула сквозь прозрачную пелену слез – в дверях стоял ее новый тюремщик, этот московский сотник, который – едва ли не первый из всех – был для нее человеком, а не бессловесным придатком темницы.
- Что ж вы в голос плачете, воительницы? – сочувственно спросил Федор. – Вчера так на меня бросались – думал, впору осадное положение не только снаружи, но и изнутри вводить. А нынче вот, ревете!
- У всякого человека есть мгновения слабости! – гордо ответила Марина. – И кто позволил вот так вторгаться среди ночи к даме, пан?
- Мне здесь все двери открыты, - сказал сотник. – Али не помнишь, что я за тебя в ответе? Так что приключилось-то?
- Несчастная она, Мария Юрьевна! – плача, объяснила Аленка. – У нее сынка убили! У-у-у!
- Изволь выйти вон, пан! – сквозь слезы указала на дверь Марина. – Не желаю, чтобы ты видел меня такой…
Федор кивнул и повернулся к двери, но Марина сама удержала его, вскрикнув почти отчаянно:
- Нет, постой!
- Что ж мне делать с вами? – вздохнул сотник. - Горда ты, пани, чрезмерно… В этом, видно, и беда твоя! Послал бы тебе Господь смирения – жилось бы легче! Пойду я лучше, и простите, коли потревожил. Хотел узнать, не случилось ли злой беды…
Марина попыталась улыбнуться, но не свысока, холодно, а как в безвозвратные стародавние времена, и проговорила примирительно:
- Спасибо тебе, пан воин. Давно тебя поблагодарить хотела.
- За что, пани Марина? Я всего лишь свой долг свершаю…
- Не за это. За то, что не позволил черни над живым царем Димитром надругаться. За то, что дал ему честной смертью умереть. Вот такая страшная у меня к тебе благодарность…
Федор несколько опешил, хотя, конечно, знал, что все, сказанное между ним и Аленкой рано или поздно достигнет Марины… Но одного не ждал за это – благодарности. Скорее – ненависти. Ждал и почему-то страшился. Хотел, чтобы не ненавидела она его, а… А про это и помыслить-то невместно!
- Откуда ты про сие знаешь? – спросил он, попытавшись напустить на себя строгости. - Аленка уже раззвонила в колокола монастырские? У, лазутчица! Самый наивреднейший человек во всем моем войске и есть!
И он попытался улыбнуться. Получилось криво и жалковато.
Аленка отчаянно замотала головой, замахала руками и даже реветь перестала:
- Не я, не я, вот те крест!!
- Истинно не она. Сон я видела, пан, - тихо и убежденно проговорила Марина. – Димитр ко мне во сне приходил. Ко мне вообще ныне многие приходят, мертвые все больше. Он и рассказал.
- Пустое все это, - горько усмехнулся сотник. – Мертвым до нас дела нет. Они счастливее нас, ибо успокоены.
- А разве к тебе усопшие никогда во снах не приходили? – не поверила Марина.
- У меня усопших – знаешь сколько… Сколько братьев моих за эти годы полегло, не всех и по именам упомню! Навещают, как же не навещать. Любопытствуют, должно быть, как мы здесь живем да маемся! А, может, и им там тоскливо. Не дано нам этого знать, пани Марина… Ты погоди, скоро, небось, сами узнаем!
- А суженая к тебе, свет-Феденька, во снах не приходит? – лукаво поинтересовалась Аленка, у которой уже просохли слезы и заиграла шаловливая улыбка.
- Вообще-то вам это знать без надобности, – отрезал Рожнов. - Но для пущего уважения скажу. Нет у меня никакой суженой.
- И ты никогда никого не любил? – полюбопытствовала Марина, внезапно оживившись.
- Как же не любить, высокородная пани? Вы нас, должно быть, вовсе за людей не считаете! Любил. Но прошлое ворошить не стану – пусть оно будет прошлым.
- Ты не печалься, свет-Феденька! Встретишь еще свою любовь! – лукаво сказала Алена. Взглянула сначала на Федора, потом на Марину, а потом глазки смиренно в угол отвела.
- Тебе-то какая корысть, егоза?
- Знаю точно, что полюбить тебя еще сподобит Господь! – уверенно, так как будто знала это наверняка, воскликнула девушка.
- Рыцарь всегда должен служить Даме своего сердца, – твердо сказала Марина, и бледные щеки