Сказка Смутного времени

Надобно ждать. Ветер переменится. Час освобождения близок!
Иногда к узникам приходил монах-августинец Николо де Мелло, который нашел приют в монастыре Бориса и Глеба Ростовской епархии. Удивительный пример благополучного жительствования католического монаха в православном монастыре объяснялся личным вмешательством ростовского митрополита Филарета (в миру - Федора) Романова, заклятого врага Годуновых, тайного друга Мнишков и тайного же противника Шуйского. С тех самых времен, когда царь Димитрий Иванович пожаловал его в ростовские митрополиты (а, может быть, и ранее), он выказывал благорасположение к семье Мнишков и теперь немало способствовал облегчению положения пленных поляков. Но о подлинных его целях не догадывался никто, даже хитроумный пан Ежи. Марина подозревала, что Филарет, в миру – знатный боярин и родня пресекшемуся роду Рюриковичей по любимой первой жене Ивана Грозного Анастасии и легендарному общему пращуру Андрею Кобыле, сам домогается царского престола. Тогда покойный Димитр, ее отец и она сама – лишь пешки в его запутанной и опасной шахматной партии. Пока Филарет играл на их стороне… Но никто не мог знать замыслов Филарета – он был еще более скрытен, чем все скрытные в этой земле.
Духовник Никола де Мелло поведал пану Ежи о том, что в Самборском замке появились гости из Москвы – какой-то секретарь царя Димитрия Ивановича, именем не то Богдан, не то Иван, и дворянин Михаил Молчанов. Их принимает у себя пани Ядвига Мнишек. О царе Димитрии Ивановиче пока доподлинно известно только то, что он жив и скрывается. Он собирает войска и скоро освободит всех польских узников и воссоединится со своей обожаемой супругой!
Марина и верила, и не верила! Иногда лила слезы, вспоминая Димитра, и скорбела о нем, как об умершем, а иногда пела, сидя у окна, представляла его живым и мечтала об их будущей встрече. Дни шли за днями, недели за неделями, а они все ждали и молились. А между тем войска царя Димитрия Ивановича брали город за городом и подходили к Москве. Они угрожали уже Ярославлю, пленные поляки ликовали и готовились поддержать их изнутри. «Димитр освободит меня! Он скоро будет здесь!», - восклицала Марина, и надежда окрашивала румянцем ее бледные щеки.
Но освободили их по приказу ненавистного Шуйского, когда войска чудом спасенного Димитрия Ивановича подходили к Ярославлю. Видимо, «царь Василий» больше всего боялся, что царица Марина окажется в руках у нового самозванца. У Марины, пана Ежи и остальных заточенцев в обмен потребовали клятвы, что они вернутся на родину и не станут помогать «вору».
Отец Марины поклялся легко – он не собирался выполнять обещание, данное неоднократному клятвопреступнику Шуйскому. Брат Станислав, похоже, искренне: «Клянусь всеми святыми, что в следующий раз скрещу оружие с московитами не раньше, чем они перейдут границы Речи Посполитой! С меня довольно… Хочу домой!»
От Марины, слава Господу, личного обещания не потребовали – пан Ежи поклялся за нее, и тем самым избавил свою дочь от греха. Путь на родину для польских пленников лежал через Москву – Василий Шуйский вызвал пана Ежи с дочерью для переговоров, точнее для заключения сделки. Из Костромы привезли князя Константина Вишневецкого, содержавшегося там в почетном плену. Освободили и виднейших вологодских пленников – Шуйский разбросал «воровских ляхов» по разным городам, от Ярославля до Вологды, боялся, что, оказавшись вместе в большом количестве, гоноровые паны подымут восстание.
В июле 1608 года в Москве был заключен договор о перемирии Речи Посполитой и Руси, и польских пленников отпустили на родину. Мнишекам и Вишневецким Шуйский «милостиво» вернул часть их личного имущества, присвоенного им же самим два года тому назад, когда вся Москва была залита польской кровью. Но стороны, заключившие перемирие, ни на мгновение не доверяли друг другу: Мнишек опасался, что отряд, тайно посланный Шуйским, перехватит их по дороге на родину, имущество снова отберут, а их самих - убьют. «Царь Василий Иванович» подозревал, что Мнишеки не доедут не только до Польши, но даже до Смоленска, и переметнутся ко второму самозваному Дмитрию Ивановичу.
Переговорщики хитрили и изворачивались. Пан Ежи Мнишек и Василий Шуйский ни разу за все время переговоров не посмотрели друг другу в глаза. Другие поляки – такие, как отпущенный из Вологды ротмистр Матеуш Домарацкий, просто чуть что хватались за сабли и кричали о мести. На Шуйского, что удивительно, это действовало: много воевав с поляками, он хорошо запомнили они смертоносные взмахи этих сабель.
«Два вора рядятся, да никак не сговорятся!», - шептались в московских кабаках и кружалах. А еще все чаще на Москве поговаривали и вовсе крамольное: «При злом еретике Гришке Отрепьеве мы медами да пивом упивались, а от Васьки Шуйского и водицы не дождешься!». И поминали добрым словом того, на кого сами недавно поднимались во гневе и в брони: «И вор был Гришка, а каков молодец, и веселиться мастер… Сказывают, простому люду послабление оказать хотел, от того и извели его бояре! А вдруг да не извели?»
Наконец договор был скреплен надлежащими поручительствами и подписями сторон, и польский поезд тронулся на родину. Сопровождали польских «гостей» стрельцы, числом три сотни, – так что пан Ежи опасался худшего. Глядишь, придется схлестнуться с этими «охранниками» в бою за самое жизнь, не добравшись до польской границы. Но у самого Смоленска на выручку полякам подоспел сильный отряд жолнеров полковника Александра Зборовского, посланный из Тушина «царем Димитрием Ивановичем». Стрельцы, люди семейные и все понимавшие, сочли за благо отступить, не принимая боя – словно сдали караул над обозом новой охране.
***
В августе 1608 года Марина подъезжала к Тушинскому лагерю – вместе с отцом, братом Станиславом, верной Барбарой Казановской и другими бывшими пленниками. Ехала в карете и пела от счастья – ожидая приятного и счастливого свидания с Димитром, ее любимым рыцарем и мужем! Сердце стучало так, что, казалось, разорвется грудь, а ехать хотелось быстрее – да что там ехать, лететь, как птица, быстрее птицы! Сейчас к ней прискачет любимый – Димитр не сможет спокойно дожидаться ее приезда в Тушинском лагере, он непременно встретит ее первым! Он ведь так и сделал, когда в мае 1606 года его царица въезжала в Москву – не удержался и вопреки всем церемониалам прискакал за ней сам! Пусть Димитр не сам отбил ее у стрельцов, но сейчас-то он непременно прискачет сам!
- Скажи, Барбара, хороша ли я, или бледна, как тень? – нетерпеливо спрашивала Марина у любимой фрейлины. – Верно, я подурнела в Ярославле за два тягостных года…
- Пресветлая госпожа, вы хороши, как в Самборе! – отвечала пани Барбара, которая, в отличие от Марины, наела в Ярославле второй подбородок и вся раздобрела. – Скоро, совсем скоро вы обнимете своего супруга! Я же говорила вам, что он жив, Провидение сохранило его для вас!
- Ах, Барбара, я так ждала, я так молилась о нем! Почему только я видела такие странные сны? Почему во снах Димитр приходил ко мне с кровавой раной в груди?
- Пташка моя, не стоит верить снам!
- Но ты же сама веришь и снам, и гаданиям!
- Это смотря каким снам, ясная пани! Вашим верить нельзя, а моим – извольте! Потому что я владею знанием…
Совсем рядом раздались крики: «Скачет! Скачет! Царь скачет!». К карете действительно стремительно приближался всадник на белом коне, окруженный многочисленной русской и польской охраной. Марина выглянула в окошко, вгляделась... Вскрикнула: «Это не Димитр!!!» - ахнула и без чувств упала на руки изумленной пани Барбаре.
Пани Барбара подхватила обмершую Марину с легкостью, словно малого ребенка, и закричала: «Что ты, моя пташка? Что с тобой, моя девочка?». Карета остановилась, пани Барбара на руках вынесла свою бесчувственную госпожу на воздух. Верные служанки засуетились вокруг Марины, обмахивая ее опахалом, обрызгивая душистой водой, ослабляя шнуровку на платье. Бедняжка долго лежала как мертвая – бледная, похолодевшая, почти бездыханная, с безжизненно закатившимися глазами… Слишком силен оказался для ее измученной жестокими потерями и неволей души удар судьбы!
Тушинский царь спешился и хотел было подойти, но его остановил пан Ежи. Властно, словно имел право распоряжаться, он велел ближней охране отступить в сторону.
- Дайте женщинам сделать свое дело, -обратился Мнишек к тушинскому царю. – Мы же побеседуем, пан… Пан секретарь… Кажется, ваше имя – Богдан Суту… Сутулов? Сутупов?… И я видел вас при моем покойном зяте, прошу пана.
- Надеюсь, я скоро буду называть вас отцом, пан Ежи? – спросил самозванец, притворно любезно улыбаясь. – А пани Марину – любезной супругой?
- Если мы сговоримся с вами, пан секретарь. И если вы сможете уговорить ее…
- Неужели ясновельможный пан Мнишек не может приказать своей дочери? – удивился «царь Димитрий Иванович».
- Едва ли я смогу приказать ее сердцу… Это у вас в Московии дочери – рабы своих отцов, а у нас, в Речи Посполитой шляхтянки вольны в своем выборе!
- Так ли уж вольны? – недоверчиво переспросил «пан секретарь», хорошо знакомый с польскими обычаями.
- Это зависит от многого, - объяснил пан Ежи. – Скажем, от вашей благосклонности к нашему славному роду!
- О, я буду благосклонным, очень благосклонным! – нетерпеливо воскликнул Богданка. – От вашей дочери зависит успех нашего дела и участь проклятого Шуйского!
- И каковы же будут размеры вашей благосклонности? Скажу без обиняков, я бы хотел, чтобы она достигла размеров Смоленского воеводства… Мы же с вами порядочные и благородные люди и хорошо понимаем друг друга…
- Помилуйте, пан воевода! – в притворном ужасе воскликнул «царь московский». – Платить за жену такими землями?!
- Мой первый зять давал еще больше!
- Да, и где же он теперь? - Богданка с философской печалью воздел перст к бледному небу.
- Мне все равно! – загорячился пан Ежи. – Главное, что здесь – я, и моя дочь! Я, прошу пана, значу не так много, но много значит она! Если она не признает вас своим спасенным мужем, кто вы такой, прошу пана? Пустое место! Скоморох! Никчемный писака!
- Я все-таки государь московский! – гордо ответил Богданка и дернул себя за жидкий ус, попытавшись изобразить позу гордого монарха. – И малая печать государева при мне, и царский скипетр!
- Ой, я уже смеюсь! – пан Ежи хлопнул себя по объемистому пузу и презрительно расхохотался. – Скипетр и печать – тоже мне большая важность! Покажите мне хоть десяток жолнеров, которые будут служить вам за скипетр и печать! Вы с этими красивыми безделушками не больше царь, чем, прошу пана, волк – царь леса! Хотя вы и на волка-то не слишком похожи, более на облезлого лиса. А покойный мой зять был лев! Вот если бы у вас была супругой его львица!
- Ладно, забирайте Смоленск, обещаю вам его своим царским словом, - злобно буркнул Богданка, незаметно для пана Ежи скрестив за спиной указательный  и средний пальцы. – Только завтра приведите вашу дочь ко мне в шатер!
- В качестве кого? Как наложницу? Шляхетский гонор не может выносить такого оскорбления! – возмутился пан Ежи. – Тогда вам и Смоленском не обойтись, прошу пана, я имею честь требовать и подканцлерство российское!
- Нет, не наложницей,