Сказка Смутного времени

из-под ног и возьмет!
- Может мы и холопы, - презрительно прищурясь, согласился Треня Ус. – Да только живому холопу все лучше, чем дохлому казаку. А ты, Ивашко, нас завсегда за волю да славу свою только на смерть и водил. Пожалуй уж теперь, выкупи наши жизни своею шкурой!
- Выдать меня хотите?! - Заруцкий со скрежетом обнажил саблю до половины, и есаулы в страхе попятились.
- Что ты, атаман, - вновь примирительно заговорил Яшка Верзига. – Казаки своих не выдают. Ты – того… Просто уходи! Струг бери, да людишек своих ближних, да вот – ляшку свою с ребятенком. Ты по темному времени мимо царевых ладей проскочишь, али на Медвежьем острове сховаешься. Ты сможешь – ты удатный!
- А не уйдешь добром – повяжем тебя да воеводам выдадим! – веско пригрозил Треня Ус, словно ненароком заложив ручищу за спину и вытягивая из-за пояса болтавшийся у него сзади тяжелый кистень.
- Ой ли? А сможете ли, казаченьки? – Заруцкий вдруг стремительно, словно ядовитая змея, бросающаяся на свою жертву, выбросил вперед левую руку и железными пальцами ухватил Уса за кадык (есаул сразу захрипел, обмяк и пустил слюну). В другой руке атамана вдруг оказалась обнаженная сабля, и ее острие уперлось в бороду Яшке Верзиге. Марина тихонько вытащила стилет, но не стала бросаться любимому на помощь - чтобы не отвлечь его внезапным звуком от врагов.
- Не дури атаман! – сдавленно попросил Верзига; Треня Ус только засипел и грузно обсыпался на пол.
- То не я дурю, то ты дуришь, Яшка! – недобро проговорил Заруцкий. – Что коли сейчас кликну казаков на круг, да открою им вашу подлую измену?
Но Верзига тоже был не робкого десятка. Взявшись раскрытой пятерней за саблю Заруцкого, он с усилием отвел смертельное острие вниз, хоть с пальцев его и закапали на дощатый пол густые красные капли.
- Не кликнешь, атаман! – сказал он, борясь с Заруцким взглядом. – Во-первых, вкруг избушки верных людишек наших дюжины две, все оружные. Прорвешься ли через них, порубят ли тебя – Бог весть. Да и казаки-то в городке все больше не твои, а наши. Нас они на кругу на атаманство кричали, нам и веры больше. Пока сбегутся, пока будут судить да рядить, тебя да нас слушать – буза большая поднимется, до драки дойдет. Стрелецкие-то головы, чай, не дурнее наших: услышат, что в городке междоусобица идет, да разом и попрут на приступ всею силой. Тут-то нам всем и конец, и тебе, и мне, и вот этой падали жирной (последовал веский пинок сапогом в бок копошившемуся на полу Трене Усу; тот в ответ коротко подвыл). А ляшке твоей да царенку – неволя! А там – в яму ли их, в петлю ли, то бояре на Москве вырешат, они забавники известные… По всему выходит: как ты не кинь, везде тебе вилы! Верно ли я говорю, атаман?
- Верно, - прошептал Заруцкий, и в голосе его Марине впервые почувствовалось неизбывное отчаяние.
- Такой расклад, атаман! – веско заключил Верзига, отпустил саблю Заруцкого и принялся деловито заматывать порезанную ладонь каким-то платом. – А так – мы тебе струг дадим, припас дадим! Ночь долга, темна, а стрельцы в караулах, сам знаешь, все больше дрыхнут. Да и ты у нас – казак не без удачи, не без ангела небесного хранителя! Буди поскорее ляшку свою, да на пристань!
- Незачем меня будить, есаул, я проснулась! - Марина рывком поднялась, откинув меховые одеяла. В бестрепетных глазах есаула Верзиги на мгновение мелькнули растерянность и даже страх: он не знал, что она слышала их разговор, зато прекрасно отдавал себе отчет в том, что для Заруцкого, страшного, несгибаемого Заруцкого последней истиной будет слово этой маленькой хрупкой женщины. А вдруг бешеная ляшка сейчас скажет: «Руби изменников, Ян»?!
Марина приблизилась, мягко ступая по доскам пола разутыми ногами, и положила маленькую ручку на плечо Заруцкому.
- Нельзя мешкать, Ян. Надо уходить отсюда. Тогда у нас, по крайней мере, останется надежда на спасение. Твои подлые товарищи выдадут нас. Измена и страх поселились здесь, они скоро отравят всех этих простых и мужественных людей, как чума. Нам надо бежать, Ян. Тогда, быть может, мы спасемся…
Заруцкий повернул к Марине искаженное гримасой почти физической боли лицо:
- Бежать?! И ты туда же, Маринка… Заруцкий уже довольно бегал! Хватит! Нынче я упрусь в землю, в нее и сойду. Но не один! - он вдруг ловко перехватил саблю, изготовясь ринуться вон из избы на сечу, сколько бы врагов не ждало его снаружи. Марина схватила его за руку, встряхнула со всей силой, а силы в ее маленьком теле, оказалось, было немало:
- Ян, постой! Ты не смеешь думать о себе! Я не стану спасаться без тебя, а он не сможет спастись без меня! Посмотри! – она указала на маленького Янчика, который, презрев жестокость и подлость мира взрослых, мирно посапывал на своем ложе. – Ты не смеешь обречь на гибель это невинное и беззащитное существо, Ян! Я знаю тебя, ты же добрый! Ты – рыцарь…
Заруцкий с отчаянным скрежетом бросил клинок в ножны. Марине показалось, что этот жестокий и бесстрашный человек сейчас зарыдает, будто несчастный обиженный ребенок, которого поманили желанной игрушкой, а потом вдруг отняли ее… Отняли славную смерть среди лязга железа и от железа, желанную этому пережившему крушение всех своих предприятий вождю. Ей самой до слез стало жалко его. Прежде она уважала Заруцкого, восхищалась им, временами – боялась, потом – научилась любить, отвечая на его неудержимую честолюбивую страсть. Но не жалела прежде никогда. Теперь - и жалела. Только бы он не узнал об этом – он не сможет перенести!
- Жалеешь? – вдруг хрипло спросил Марину Заруцкий и впервые отвел глаза от ее взгляда. – Правильно, Маринка, жалей! Теперь меня только жалеть и осталось. Собирай, что ли, Ванюшку, мальца, да поживее! Идти надо… Стружок, Яшка, говоришь, уже готов? Ты уж пожалуй, сам моих донцов поспрошай, кто из них со мной поплывет горькую волю мыкать, а кто с вами останется – сладкое холопство хлебать. Что-то совестно мне с ними такие разговоры разговаривать… И падаль эту отсюда прибери, а то я, не ровен час, снова осерчаю!
С этими словами атаман вдруг с хрустом наступил сапогом на руку валявшемуся Трене Усу, который, оклемавшись, потянулся было за кистенем.
  ***
Плотно окруженные угрюмо молчавшими оружными казаками, они дошли до пристани. Медвежий городок крепко спал после боевого дня, как умеют спать перед битвой казаки, и только дозорные на стенах с недоумением следили глазами за полуночными хождениями. Заруцкий шагал молча, горько понурив чубатую голову, Марина не решалась заговорить с ним, прервать его невеселые раздумья. От ночной прохлады Янчик проснулся и сонным голоском позвал мать:
- Мама, а куда мы идем?
- На кораблик, мой маленький, - попыталась утешить его мама. – Мы сейчас поплывем на кораблике…
- Мама, я не хочу на кораблик, в избу хочу! Там тепло…
Крутобокий струг, один из тех, на которых они пришли от  Астрахани, уже покачивался возле дощатого причала. Яшка Верзига засуетился, раздавая тумаки причальным, чтоб подтянули его поближе:
- Пожалуй, атаман, на ладью! Струг наилучшайший, с полной снастью, на таком хоть до Камня, хоть до самой Персии дойдешь! Мы тебе и припаса съестного довольно положили, хлебного вина - два бочонка, зелья для огненного боя - бочку, и одежи всякой…
- А веревку, чтоб мне с позора удавиться, не забыли? – мрачно пошутил Заруцкий.
- Есть и веревка, атаман…
Из городка подошли человек двенадцать казаков, лиц которых Марина в темноте на разглядела, но по особой горделивой молодецкой ухватке разобрала – донцы. Скинув шапки, они поклонились Заруцкому:
- Мы с тобою, батька Иван Мартыныч! До конца…
Атаман, по одному взмаху сабли которого некогда срывались в лаву тысячи удалых всадников, обвел свое невеликое воинство долгим взором:
- Спаси Бог, станичники! Что так мало?
- Прощай, батька, прочие не схотели. Уморились дюже…
Молоденький оруженосец Заруцкого Егорка приблизился и протянул Марине лук со стрелами:
- Пожалуйте, государыня Марина Юрьевна, саадак ваш да колчан. Я собрал да принес, не ровен час забыли бы, а вещица-то куда как способная!
Марина поблагодарила верного казачка печальной улыбкой. С юных лет она неплохо стреляла из лука, теша себя этой благородной забавой еще в саду родового имения Мнишеков, а сейчас, среди казаков, освоила это искусство в совершенстве… Но верный лук, такой небольшой и удобный, сработанный специально для женских рук, уже не придавал ей ощущения силы, защищенности. Марина чувствовала, как смертельная усталость, безразличие овладевают ее душой, сковывая все члены и лишая воли. Одно лишь биение сердца малютки-сына, которое она слышала даже через толстую кошму, будило ее от этого вялого полуобморочного состояния…
Казаки стали грузиться на струг, разбирали тяжелые весла, проверяли уключины – ладно ли ходят, добро ли смазаны салом, не выдадут ли своим скрежетом беглецов московским воинским людям. Заруцкий и Марина все медлили, будто не решаясь доверить свою судьбу утлому челну и зыбким волнам…
- Синьора Марианна, стойте! Не уплывайте без меня, дочь моя! – раздался вдруг отчаянный крик. Из темноты, неуклюже переваливаясь, выскочила фигура святого отца Николо де Мелло. Едва переводя дух, он бросился к своей духовной дочери и запричитал:
- О, заберите меня от этих дикарей, синьора! Мною доподлинно выяснено, что les cosaques – кровожадные людоеды!!
- Полно, святой отец, не верьте глупым сплетням! – как могла, попыталась успокоить перепуганного духовника Марина, сама более всех нуждавшаяся в утешении. – Сии казаки – обычные люди… Хотя, как и среди всяких людей, среди них довольно и малодушия, и предательства! Вам лучше остаться – вас они не прогонят, какая им от этого корысть, а нас ждет опасное путешествие…
Но преподобный де Мелло и слушать ее не хотел.
- Вы ничего не знаете! – захлебываясь словами, продолжал он. – Когда я сидел и с молитвою вкушал свою скромную пищу - всего половинку плохо прожаренного барашка - я заметил, что несколько жен этих варваров со смехом показывают на меня друг другу… Я спросил у одного бородатого головореза, о чем это болтают les babas, и он, сделав страшное лицо, шепнул мне на ухо, что сии дьявольские отродья намереваются сварить меня в котле вместо борова! О, от вполне объяснимого ужаса я подавился бараньей косточкой и стал задыхаться… Тогда, видя, что я ослабел от удушья, сии разъяренные фурии набросились на меня и стали избивать меня по спине! К счастью, после одного из ударов пища освободила мою гортань, вернув мне Божий дар дыхания, и я смог спастись бегством. О, сеньора, не оставляйте меня одного на этом берегу чудовищ!
Как ни печально было положение Марины, но, выслушав эту потешную историю, даже она не смогла удержаться от смеха!
- Ступайте в челн, святой отец, - с улыбкой велела она. – И пеняйте на себя, ибо в ближайшее время бараньего жаркого у нас явно не ожидается…
Де Мелло с благодарным пылом поцеловал ей руку, ничуть не заботясь, что по канонам католической церкви это могло быть рассмотрено как нарушение обета, и тяжко плюхнулся на дно струга. Заруцкий ловко прыгнул следом и принял на руки Марину и маленького Янчика.
- Ангела тебе хранителя на водном пути, атаман! – напутствовал с причала Яшка Верзига. – Всем кругом Бога за тебя молить станем, что не дал нам пропасть от лютых москалей!