обер-офицеров, 70 унтер-офицеров, 690 рядовых строевых и нестроевых, 20 трубачей и 1 литаврщика? А, сверх того, 781 строевую лошадь, и еще раз, кони где!?
На эти недоуменные вопросы юного шефа отдававший рапорт по полку седоусый штаб-офицер с мужественным лицом и усталыми глазами глубоко вздохнул и начал отвечать тоном, которым учитель снисходительно вычитывает урок худо выучившему его ученику. Во фронте де только первый эскадрон, ибо на компаменте, то есть в расположении полка, сейчас сей эскадрон один, остальные же с полковыми лошадьми разосланы «на траву» по дальним деревням, ибо лошади за зимнее винтер-квартерование сильно спали с тела и хворы, а то отпускается им еще как в «Уставе воинском» при Петре-батюшке прописано на полгода всего по четверти овса, что есть, ежели разно считать, от восьми до девяти пудов, да сена 15 пудов, а вторые полгода кормись из-под ног, а в кирасирском коне одного росту в холке до 2 аршин и 4 вершков, ему такой дачи мало, а и то воруют все сверху донизу, а на воров никакого укорота не сыщешь… Тут Антон-Ульрих, окончательно запутавшийся в пудах, вершках, четвертях, траве, овсе и сене, несколько жалобно полюбопытствовал, как можно исполнять служебный долг в столь тяжкой кондиции. Пожилой офицер потер пересекавший щеку старый шрам и ответил рассудительно:
- Ничего, ваше сто-сто-ство, Бог милостив. Управляемся на службе Отчеству Российскому и государыне-матке. Авось не хуже других!
- Авос, авос, - безнадежно повторил Антон-Ульрих, чем вызвал восхищение своего «учителя полковой жизни» и был немедля препровожден за накрытые столы, где в этот вечер бесчисленное количество раз поднимали здравницы за него и с ним офицеры полка (то есть которые налицо, ибо есть которые в отпуске, сиречь увольнении, или в командировании, а которые «на траву» с лошадьми посланы, а которые в кордегардию с караулом, а которые в гошпитале…). Офицеры Антону-Ульриху тоже понравились. Наполовину это были приятные молодые люди происхождением из местного рыцарства (произносить «stolbovoye dvorianstvo» поначалу не получалось), несколько неотесанные, несколько дерзкие, но смелые, честные и благонамеренные. Другие и вовсе оказались «свои» - честолюбивые юные немецкие дворяне, в основном из младших сыновей и небогатых родов, прибывшие в Россию в надежде трудами и лишениями сделать славную воинскую карьеру. Русские и немцы вполне уживались вместе, но холодок в отношениях все же чувствовался, и даже за пиршественными столами как бы сами собой сложились две отдельные компании… Были и те, кого в воинственные времена Петра Великого возвели в офицеры из батальных рядов за отважные подвиги. К последним принадлежал и седоусый «учитель»; подвыпив, молодежь (и русская, и немецкая) называла его почтительно: «diadya». Потом много пили и пели. Антон-Ульрих не понимал слов этих воинских песен, то залихватских, то мелодично-грустных, но звучание монолитного хора сильных мужских голосов было так трогательно, что из глаз катились слезы…
Он не совсем четко помнил, как уехал из своего полка. Солдаты кричали «виват», они уже любили своего нового юного шефа! Первым отчетливым чувством наутро стала мучительная головная боль. Осталось неловкое ощущение благодарности и… собственной ненужности. В полку превосходно справлялись со всеми тяготами и особенностями российской воинской службы и без него. «Авос, авос…».
Глава 2. Комедия дель арте.
Окончательное понимание того, чем обернулся для него короткий мираж счастья, пришло к Антону-Ульриху Брауншвегскому, когда он оказался на званом ужине в честь именин императрицы.
Государыня Анна Иоанновна в пышной робе и с таким обилием алмазных украшений в высокой прическе и на обширной груди, что рябило в глазах, усадила юного принца между двумя Елизаветами – его суженой Елизаветой Екатериной Христиной Мекленбургской, племянницей Анны Иоанновны, и Елизаветой Петровной, дочерью Петра Великого. Елизавета Екатерина Христина еще не приняла православия и плохо говорила по-русски, но все знали наверняка: эта совсем юная девушка имеет для своей коронованной тетки особое значение. Императрица уже приняла решение: дети маленькой мекленбурженки будут наследовать Российский престол!
Несмотря на чувство неловкости, которое Антон-Ульрих испытывал в женском обществе, он с волнением и любопытством посматривал на своих прекрасных соседок. Собственно говоря, неоспоримой красавицей была только статная медноволосая двадцатитрехлетняя Елизавета, в которой он узнавал те черты здоровой и щедрой природной женственности, что и в простолюдинках этой страны. Юную невесту Антона-Ульриха можно было назвать скорее просто миловидной, но спокойное, тихое очарование этой грустной и нежной девочки больно кольнуло принца в сердце. Словно отравленная волшебным дурманом игла вонзилась – стало одновременно больно и сладко. Больно от того, что Антон-Ульрих почему-то с первого взгляда отчетливо понял: эта девочка его никогда не полюбит. Сладко же потому, что сам он полюбил ее еще заочно – а с этого мгновения и навсегда. Стало не до полка и военной славы – на горе свое он приехал в Россию, неловкий, несуразный человек, грустный Пьеро, которому не выдержать спор с нагловатыми, развязными Арлекинами, коих здесь в избытке...
Антон-Ульрих видел такую куклу в итальянском театре: нескладного человечка в белом балахоне со смешными помпонами, с плачущим лицом, словно обсыпанным мукой или мелом, и с черными, тщательно прорисованными трагическими бровями. Человечка звали Пьеро: он был влюблен в милую, темноволосую Коломбину, похожую на принцессу Мекленбургскую. Но по жестоким и нерушимым законам комедии дель арте Коломбина любит Арлекина, веселого, ловкого и наглого, а Пьеро остается только плакать и просыпать пудру со щек на потеху досужей публики
Арлекин, впрочем, появился в этой комедии масок позднее. Он приехал в Россию через год после того памятного вечера в образе саксонского посланника графа Морица Линара – и украл счастье Пьеро… то есть Антона-Ульриха. До его явления на сцене милая племянница императрицы даже несколько благоволила к Антону-Ульриху. Изредка она позволяла гулять с ней в Летнем саду, иногда – улыбалась, часто – жаловалась на тетку. Антон-Ульрих всюду ходил за ней следом. Поднимал веер, таскал тяжелое кресло. Приносил засахаренные фрукты. Она небрежно благодарила, словно слугу или пажа… Пьеро радовался ее рассеянным знакам внимания, как невиданному подарку. С каждым днем он осознавал все больше – несмотря на свои высокие титулы и чин кирасирского полковника, здесь, при дворе толстущей злой русской царицы, он не более, чем слуга. Хотя, кто здесь не слуга, кроме Бирона?
В тот первый вечер, во дворце Анны Иоанновны, Антона-Ульриха неприятно удивила цесаревна Елизавета Петровна. Он поймал ее взгляд, не по-девичьи тяжелый и ненавидящий, устремленный на Анну Иоанновну. А потом увидел, как кривятся в недоброй усмешке красивые, сочные губки цесаревны, когда она смотрит на его суженую, племянницу императрицы Елизавету Христину. Однако, стоило царице обратить неодобрительный взор на дщерь Петрову, как та немедленно менялась, с униженной ужимкой опускала глаза долу, а улыбка становилась робкой и заискивающей – только на ту пору, пока не пронесется гроза. Многолетняя обида, застоявшаяся, как вода в берегах, каждодневные унижения, страх за свою жизнь сделали эту сильную и жизнелюбивую молодую женщину лицемерной и скрытной. Но ничего не забывающей и никому не прощающей.
Елизавета Петровна считала себя несправедливо отстраненной от власти. И Антон-Ульрих понимал, что она, дочь Петра Великого, имеет право так думать. В другое время и при других обстоятельствах он бы сочувствовал ей, быть может принял бы ее сторону, тем более что к нему она обращалась всегда приветно и не без ловкого дамского кокетства… Но ныне принц понял, что эта красивая, обольстительная молодая женщина - страшный, заклятый враг его невесты, а, значит, и его враг. Навсегда.
Ночью, в отведенном ему дворце, Антон-Ульрих писал старшему брату Карлу дипломатической цифирью. Описывал первый вечер во дворце и свой разговор с цесаревной Елизаветой.
- Ваша невеста очень мила, герцог, и она – нареченная наследница государыни, – приветливо улыбаясь, говорила ему Елизавета, и даже с милой забывчивостью титуловала «герцогом», то есть обладателем Брауншвегского маестата. Но совсем иное читалось в ее глазах.
«Я – настоящая наследница Петра Великого, - призывно говорили эти глаза. – А она просто глупая девчонка, воровка моего законного счастья. С кем ты будешь, принц – с девчонкой-нахлебницей или с женщиной, цесаревной?».
- У меня есть брат, - отвечал ей Антон-Ульрих, невольно попадая под ее чары и боясь обидеть. – Он умен, красив, решителен. Он мог бы понравиться вам, принцесса. Его зовут Людвиг. Как бы я хотел вас познакомить!
- Право, это странно, - резко ответила Елизавета. – Все стремятся выдать меня замуж подальше отсюда. И государыня, и даже вы, недавний гость в России. А я, признаться, совсем не хочу замуж… Даже за французского короля… Я – дочь Петра Великого! И сего довольно, чтобы мне оставаться на моей земле!
Она сделала особое ударение на слове «моей», чтобы никто из иностранных ловцов Фортуны не забывал, где он находится. Однако принц разумно не заметил этого прозрачного намека и продолжал.
- Вы – дочь великого государя, но я и мой брат – из рода Вельфов, как и достославная принцесса Шарлотта, на которой ваш отец женил своего сына, принца Алексея…
Красивые губы цесаревны дрогнули, и Антон-Ульрих почувствовал, что опять сказал неловкость. Вечно он говорил неловкости. Бедная итальянская кукла. Пьеро…Теперь и она и посмотрела на него так, как смотрит на трагические кривляния Пьеро прекрасная зрительница из первого ряда, с великодушным, но холодным сочувствием.
- Царевич Алексей Петрович замышлял недоброе против батюшки. И потому был лишен наследства. Его супруга рано умерла, как вы знаете, и он сошелся с дворовой девкой Ефросиньей. Не торопитесь, герцог. Вы – еще не супруг принцессы Мекленбургской. И даже если вы удостоитесь этой чести, сможет ли сие легкомысленное создание принять вас в свое сердце? Не желая вас обидеть и видя перед собою разумного человека, скажу вам, что вы отнюдь не Ахилл и не Нарцисс, и, устраивая свое счастье в России на ложе Гименея, вы недалеко продвинетесь. Может статься, что ни вы, ни ваш брат здесь не понадобитесь…
- Как это странно, что у вас с племянницей государыни одно и то же имя: Елизавета...
Антон-Ульрих подумал вслух, хотя следовало бы промолчать. От этой мысли ему стало холодно и страшно. Вот она и вырвалась из сомкнутых губ, сама сказалась. Две претендентки на одну роль. Две Елизаветы. Как два зеркала, поставленные напротив друг друга. Одной из них не место в этом дворце. Но кому?
- Принцессе Мекленбургской скоро дадут другое имя. Она примет православие и станет Анной. Как государыня, – сказала Елизавета Петровна, терпеливо продолжая беседу. – Тогда наше сходство исчезнет. Его и нынче нет. Только имя. Но что есть имя? Разве оно решает нашу судьбу?
- Кто знает, ваше высочество? Кто знает…
- Да вы философ –
