его месте!
- Всегда будьте на своем месте, юноша, - заметил незнакомец. – Зачем вам чужие места? Тем более место Антона-Ульриха. Оно отмечено страданиями и смертью.
- Трактирщик!!! - не выдержав, закричал Мюнхгаузен. – Кликни слуг, увалень, пусть вышвырнут за дверь этого проходимца! Пока я лично не убил его, как собаку! Позорит честное заведение!.. Пугает добрых людей!.. Оскорбляет дворянина!!!
Незнакомец резко поднялся – оказывается, он был высок ростом, на голову выше юного барона, да плечи, когда он расправил их, внушали уважение.
- Да будет вам известно, перед вами тот, кто тоже был некогда дворянином. И убить себя, как собаку, тем более вышвырнуть за дверь, я никому не позволю! Не забывайте, я служил в России.
Он спокойно заплатил за недопитое пиво и ровным шагом покинул трактир. Перед ним расступались, словно когда несут покойника. Больше его в Ганновере никто не видел.
После, за всю свою долгую жизнь Мюнхгаузен не мог вспомнить, какое у этого дворянина было лицо. Хотя не раз пытался, когда все предсказания сбылись. От этого зловещего человека в памяти Мюнхгаузена остался только голос. Спокойный, усталый, хрипловатый… Кто знает, может быть судьба действительно говорит таким голосом?
Пару дней юного барона тяготил этот разговор, а потом забылся. Ну что, в самом деле, с ним может случиться в этой России? Сошлют в Сибирь, как русского князя, о котором рассказывал тот странный человек в «Короле Пруссии»? Он, Мюнхгаузен, никогда не пасовал перед опасностью, он смел и молод, он и из Сибири сумеет выбраться, видит Бог!
К тому же, ему славному потомку крестоносца Хейно, лучше замерзнуть до состояния прозрачной ледышки в этой самой Сибири, о которой упоминал трактирный оракул, чем рано состариться от повседневной тоски в родном Боденвердере… Удобном, честном, спокойном, но, увы, непоправимо скучном!
***
Потом был не лишенный авантажности путь по бурным балтийским волнам на корабле, который принес юноше приятное открытие: в отличие от остальных пассажиров он почти не страдает от пресловутой «морской болезни». Приятно было стоять, впившись руками в фальшборт и расставив ноги на зыбкой палубе, смотреть на бегущие за бортом белые барашки штормовых волн, ловить разгоряченным лицом соленые брызги и изумленные взгляды просмоленных «морских волков»: надо же, совсем мальчишка, а буря ему нипочем, не то что другим сухопутным тюфякам, блюющим в своих каютах! Но еще приятнее сознавать – его путь начался с испытания, и он, пятый сын рода Мюнхгаузенов, не посрамил своего имени.
Впрочем, сначала веселая страна Россия отчасти разочаровала барона. Во-первых, снег здесь таял, и луга цвели таким буйным цветом, которого он не видывал у себя на родине. Во-вторых, белые медведи не ходили по улицам, так что заветная мечта поохотиться на ошкуя (как эту тварь называли русские) не сбылась… Да и бурых-то в окрестностях российской столицы оставалось наперечет, и эти бедные звери не то что на улицы не выходили, а сидели по своим берлогам, трясясь от страха - охотиться на медведей местные любили! В-третьих, ледяных дворцов, похожих на хрустальные, в Санкт-Петербурге не было и в помине, а обычные были сделаны на скорую руку и весьма худы. Правда, новоназначенный кабинет-министр Артемий Волынский обещал построить ледовый дворец для императрицы, но пока исполнение блестящей затеи кабинет-министра все откладывалось за неимением зимы, которая стояла здесь, оказывается, никак не больше шести месяцев в году… А жаль, - Мюнхгаузен не прочь был попировать с русскими друзьями и прекрасными дамами в ледяном дворце, пусть даже и в шубах! Ничего, согрелись бы пуншем, или этой горячей крепкой настойкой – как ее называют в России? Ах да, «zapekanka»!
Зато Мюнхгаузену пришелся по душе один русский обычай: полногрудые и статные хозяйки богатых домов встречали гостей с рюмкой водки на подносе, а потом целовали новоприбывших прямо в губы. И этот поцелуй ничего не значил – он был просто формальностью русского гостеприимства. Иногда гостей встречали и их дочери – тоже с рюмкой и поцелуем. Поэтому юный барон полюбил ходить по гостям. Сколько бы не восхваляли легендарную тяжелую красоту немецких женщин, здешние фрейлейн и юнг-фрау были, по крайней мере, ничуть не хуже, а на честный взгляд – много лучше. Настоящий живой цветник в заснеженном саду!
Русские оказались славные люди, большие любители различных развлечений и обильного застолья, и что не вечер устраивали в Санкт-Петербурге балы да машкерады, огненные или водные потехи - вполне в духе европейского политеса, однако с очевидным диковатым восточным колоритом, что делало их еще веселее и ярче. Одевались здесь благородные люди столь же пестро, смело сочетая модные наряды с ориентальской роскошью драгоценных украшений и пушистыми горами дорогих русских мехов, а говорили все по-немецки или по-французски, несколько потешно из-за грубого, словно рубленного акцента, но вполне сносно. А то, что жалованья действительно приходилось дожидаться до того самого «дождливого четверга», случавшегося не каждый месяц, даже когда с неба лило всю неделю, оказалось не так страшно. Карл-Фридрих-Иероним фон Мюнхгаузен быстро понял, что в России, чтобы составить капитал, совсем не обязательно служить: ловкий и обаятельный человек, умеющий водить правильные знакомства, легко устроит здесь свое счастье! А неудачники пусть пьют вонючее пиво в «Короле Пруссии» и пророчат беду сколько угодно.
***
Службой, впрочем, Карл-Фридрих-Иероним фон Мюнхгаузен, верный рыцарским заветам предков, также отнюдь не пренебрегал. Тем более, что была сия служба весьма необременительна. Герцог Брауншвейгский Антон-Ульрих, человек, в отличие от своего родителя мягкий и нетребовательный, желал лишь, чтобы его пажи сопровождали его ко двору и на званных ассамблеях местной знати. «Короля играет свита, сиречь герцога», - говорил он юным немецким дворянам, демонстрируя некоторые познания в законах театра. Но как только занавес бывал поднят, Мюнхгаузен и его товарищи оказывались предоставлены сами себе и вольны развлекаться и завязывать знакомства как им угодно. Изредка герцог возлагал на них также секретарские обязанности – занятие скучное, но не бесполезное, так как из входящей и исходящей корреспонденции становилось яснее, в какую сторону дуют здешние ветра.
Не сложнее оказалась и русская воинская служба, которой юный Мюнхгаузен, как потомок славного воительного рода, очень гордился. Ходатайством герцога Антона-Ульриха он был приписан к Брауншвейгскому (прежде – Бевернскому, еще прежде – Ярославскому драгунскому) кирасирскому полку, пока на правах волонтера, однако с явным заделом на получение в будущем чина корнета. Положение при шефе полка обеспечило Карлу-Фридриху-Иерониму право на ношение мундира, на который, впрочем, пришлось потратить собственные деньги (принять любезно предложенную герцогом ссуду паж благородно отказался). Мундир был чудо как хорош! Блестящий белый колет лосиной кожи с красным прибором и подколетником, жесткая треугольная шляпа с позументом и пышной белой кокардой, а также предмет особой гордости – узкие лосиные штаны, столь авантажно подчеркивавшие мужское достоинство, и сияющие ботфорты со шпорами, которые своим скрипом-звоном заранее давали знать обществу: се грядет муж! Кирасу, которая весила целых 23 фунта и стоила дополнительных расходов, пришлось пока не покупать. «Куплю сразу офицерскую по производству в чин, чем тратиться дважды», - постановил Мюнхгаузен, он умел считать деньги, хоть не был скуп.
Полк вечно стоял то на зимних винтер-квартерах по деревням, то на летнем компаменте где-то за городом, и отлучаться в эскадрон для участия в монотонных кавалерийских экзерсициях было некогда – Петербургская жизнь была ключом! Зато как хороши были вечера в полковом собрании – в пьянящих парах пунша и клубах табачного дыма, среди отважных друзей (половина из которых, кстати, оказалась его соотечественниками), за буйным весельем, пропитанным молодой силой и духом товарищества. В полковой семье строго запрещалось ссориться, все споры решались мудрым судом старших. Мюнхгаузен заметил, что вообще в России дуэлировали куда реже, чем в Европе; но если уж дрались, то жестоко, часто насмерть. Основные баталии разворачивались за карточным столом. Русские офицеры играли все, много, азартно и по-крупному. Каждый и выигрывал, распевая от радости и угощая друзей шампанским, и проигрывался в прах, проклиная Фортуну. У кого в конечном итоге оседали деньги, Мюнхгаузен так и не понял, хоть был наблюдателен. В конце все одинаково спускали свое жалование и влезали в кредиты – до новой игры. Вдоволь наигравшись, напившись и напевшись, офицерская молодежь шумной кампанией отправлялась к «жрицам любви», и вечер продолжался там до утра. Полковой лекарь всегда имел наготове снадобья от стыдных болезней…
Вращение в военной среде также приносило не только радость, но и пользу. Мюнхгаузен вскоре заметил, что среди офицеров здешних прославленных «Петровских» лейб-гвардейских полков – Преображенского и Семеновского - немало поклонников опальной принцессы Елисаветы, которую всерьез считали главной противницей Антона-Ульриха. Гвардейцы считали ее несправедливо обиженной, не таясь выказывали восторженные знаки внимания и поддержки. Случись что, дщерь Петрова, коварно лишенная отцовского наследства, да к тому же еще такая красавица, может рассчитывать на военную силу: значительные деташменты лейб-гвардейцев всегда в Петербурге. Брауншвейгские же кирасиры, за исключением кучки офицеров – далеко. Нелегко будет Антону-Ульриху, если ему придется потягаться с этой соперницей!
Часть третья. Невольники судьбы.
Глава 1. Благородные увеселения императрицы.
Свою Прекрасную Даму барон фон Мюнхгаузен встретил в покоях императрицы Анны. Был дворцовый прием – не совсем обычный, приватный. Бирон с семейством, немногие приближенные императрицы, ее племянница Анна Леопольдовна и жених принцессы Анны, сиречь его, Мюнхгаузена, патрон герцог Брауншвейгский. И еще все эти странные люди, которые прыгали на одной ножке, кукарекали и кудахтали у трона императрицы. Их было так много, что рябило в глазах. Одни сидели на насестах, как курицы, причем – постыдным голым задом. Другие скакали верхом на палках, третьи – ползали, кувыркались и раздавали затрещины своим собратьям. Были и женщины – все сплошь уродливые, худые и крохотного роста, или невообразимо толстые, с безвкусно нарумяненными щеками.
Императрица Анна громко хохотала, наблюдая за ужимками всех этих странных людей, именовавшихся шутами и шутихами, дураками и дурками. Но ее племяннице отвратительное зрелище было не по вкусу: Анна Леопольдовна грустно сидела рядом с императрицей, и, казалось, едва замечала все, что творилось вокруг. За спиной принцессы стояла молодая статная фрейлина с каштановыми волосами, вызывающе собранными не по моде в короткую прическу, которая, впрочем, очень шла к ее вздернутым скулам и упрямому носику. Мюшхгаузен заметил, что принцесса нервно сжимала руку этой девицы и кусала губы, чтобы не заплакать. Герцогу Антону-Ульриху тоже было
