барону, как еще один полковой приятель:
- Ищите вашу луноликую Елену Прекрасную, милый паж! И до сопутствует смелому Фортуна!
Оказывается, она все замечала… Барон бесцельно бродил по анфиладам покоев Зимнего дворца во власти черных мыслей, безумной мечты и слабой надежды, но Фортуна, видимо, воистину решила обратить к нему лучшую из своих капризных улыбок. В одном из плохо освещенных коридоров-переходов дворца Мюнхгаузен наткнулся на князя-квасника с Бужениновой и на свою новоявленную Даму сердца – княжну Елену. Странная эта была сцена - нелепая, но какая-то до пронзительности щемящая, так что сердце Мюнхгаузена дрогнуло, и он не смог пройти мимо, как велели бы ему правила этикета. Скрывшись в тени пыльной портьеры, он наблюдал, словно завороженный. Не потому, что был не в меру любопытен, а потому что ноги словно приросли к потертому дворцовому паркету. Он был совсем рядом, но говорившие не видели его: Голицын сидел прямо на полу, большой и несчастный, как затравленный и измученный зверь. Буженинова ловко уселась рядом с ним на корточках, как, верно, привыкла сидеть у костра в родном кочевье. Княжна Елена стояла неподвижно, бессильно прислонившись к стене, и припухшие губы ее тихо шевелились: не то причитала, не то молилась, как простая крестьянская девушка, обиженная злобной барыней…
- Ты не бойся, князюшка, - шептала Буженинова на ухо Голицыну, - Я тебя теперь в обиду не дам. За руки их кусать буду! Они тебя квасом в лицо – а я их до крови искусаю!
- И государыню укусишь, дикарка? – почти презрительно усмехнулся князь. Его сумрачная душа металась сейчас между благодарностью и отвращением к этой дурно пахнущей, но смелой и хитрой дочери степей.
- На Аньку-поганку у меня другая управа есть! – с едкой злостью прошипела Буженинова и добавила хлесткую тираду на непонятном наречии.
- Боже мой, как ты называешь государыню, безумица? – испуганно подала голос княжна Елена.
- Как есть – так и называю, - отрезала калмычка. – Аль и ты побежишь доносить, подол задравши, княжна?
- Господь с тобой, Евдокия Ивановна, как я могу? – Княжна говорила с шутихой неожиданно почтительно, еще раз доказывая, что в этой северной империи положение в свете отнюдь не всегда определялось происхождением и титулами, - Если за отца заступишься, век помнить буду, милостивица…
- А я думал, ты, Евдокия, – злая, - проронил князь. – Как все они здесь…
- А я и есть злая – со злыми. А злых-то, я чаю, здесь поболее… А знаешь ли ты, как я сюда попала, во дворец этот проклятый? – с давней, выстраданной болью сказала Буженинова. – По своей воле, думаешь, я императрициной подъедалой сделалась? Голод у нас в кочевье был, люди с голодухи мерли – вот и продал меня, девку, отец казачкам на потеху за мешок мучицы… Привезли меня сюда насильно. Как диковину – всем им на забаву. Я ведь не человек, не баба, я – диковина, дикарка калмыцкая. Такие, как я, кто в шутах, кто при Кунсткамере состоят… Как повезет… В кунсткамере, говорят, лучше. Ешь да спишь, да гостям показываешься, никто тебя не трогает. Ты там – вещь, знай, сиди да помалкивай. А здесь – Аньку-поганку забавлять надо, чтоб ей пусто было! Только я одну тайну знаю – и потому Анька меня меньше других мучит. Даже жалеет иногда… Нужна я ей.
- Какую-такую тайну? – не поверила княжна.
- Я лучше всех лекарей знаю, как императрицу успокоить и сон ей легкий послать… Есть такие места на руках да особливо на пятах, что ежели их умеючи прижимать, то сон быстро придет, легко. Меня в родных краях тому знающий человек научил, ведун по-вашему. Из племени не нашего, а такого древнего, что от них людей всего горсточка в степях жила, и те имя свое позабыли. А знание древнее помнили.
- Шаман? – со странной улыбкой переспросил вышедший из своего забытья князь.
- Ну, ведун по-вашему, знахарь…
- И ты, стало быть, знахарка – Евдокия Ивановна?
- Так, князюшка…
- А может, ты и будущее видишь, ведунья? Может, расскажешь, что с нами да с Еленой будет… И жива ли жена моя Лючия с дочкою?
Буженинова нахмурилась, сдвинула брови.
- Будущее читать не могу, врать не стану. А вот толки людские при дворе слушаю. Меня ж Анька с кобелем своим Бирошкой не таятся, как при собаке при мне беседуют… А я-то куда как сметлива, я их речь их поганскую понимаю. Они и о твоих толковали. Ты и вправду хочешь про то знать, князь?
- Хочу.
- Горько тебе от моей правды будет.
- Мне и так горько. Говори.
- И ты, Елена Михайловна, правду знать хочешь?
- И я, Евдокия Ивановна, Сказывай же, не таи…
- Слушайте, раз так. Только условие у меня к вам есть. Иначе вовсе ничего не скажу. Прежде согласись, потом говорить буду.
- Знаю твое условие. Жениться хочешь. Будь по-твоему. Мне нынче все равно, что умирать, что с нелюбимой жить.
-Худо нам с тобой, князюшка, худо будет, но императрицу мы вместе авось да переживем. Женишься ты на мне не по своей воле, но потом благодарить меня будешь. В поместье свое увезешь, Бог даст, дети у нас будут. Но умру я рано, хоть я и моложе тебя, сие точно вижу. А ты жить останешься, долго проживешь, сила в тебе недюжинная. Захочешь - снова потом женишься, новых детей родишь. Любят тебя бабы, князюшка, хоть и в летах ты уже. Но в женитьбе на мне, постылой, тебе нынче единое спасение.
-А Лючия?
- Нет твоей Лючии в живых, князюшка. А дочка ваша в Сибири, под чужим именем живет. Императрица ей другое имя дать велела. Не Голицына она теперь, а кто – неведомо. Я сама слышала, как Анька-поганка про то Бирону рассказывала. Они ведь думают, что у нас, шутов, разума человеческого нет, что мы – твари бессмысленные, и потому говорят при нас, не чинясь. Я многое знаю, князюшка… Слишком многое…Так что не найдешь ты дочь свою – как ни старайся.
- Стало быть, мою Лючию сгубили? А говорили, что за границу, в Италию…
- Кто говорил, князь?
- В Тайной канцелярии говорили. И государыня… Я потому и согласился шутом служить, что государыня обещала Лючию с дочкой за границу выслать.
- И ты им поверил? Им веры нет. Обманут – недорого возьмут… Вон у князя Никиты Волконского, шута горемычного, товарища твоего, жена Аграфена в монастыре давно умерла, а императрица все князя дразнит… Говорит, жива твоя женка, шут, но в моей она воле… Будешь хорошо мне служить, голым задом на лукошке яйца высиживать да квохтать, как курица глупая, Аграфенке твоей корку хлеба да кружку воды в праздник дадим… А квохтать откажешься – враз ее заморим… Только умерла давно княгиня Волконская, в лучший мир отошла, а муж ее все тут мучится…
- А ты про княгиню тоже из царицыных конфиденций с Бироном знаешь? – осведомился князь.
- Да, разговор я один подслушала… Императрица Бирону рассказывала, что умерла ее врагиня давняя, Аська Волконская, дочка Бестужева, Петра Михайловича, который от царя Петра Алексеича в Курляндию прислан был за Анькой присматривать… Так и сказала: «Сдохла проклятая баба, туда ей и дорога!». И не перекрестилась даже… Злая она, Анька. Очень злая. Сам знаешь…
- Так что ж ты не рассказала про то князю? Про Аграфену Петровну? – спросил Голицын.
- А кто он мне? Не сват, не брат, не жених. Мне тебя, а не его жалко… К тому ж, подумала я…
- Что подумала?
- А может ему легче знать, что жена его жива и он позором своим ей помогает, чем просто так терпеть… Так ведь он за жену страдает, а не просто задом голым людей смешит…А еще подумала – вдруг расскажу я ему, а он возьмет и с лукошка с яйцами не слезет! Позор он приставучий, как дурная болезнь.
- Все-то вы про всех знаете, Евдокия Ивановна, – вмешалась в разговор княжна Елена. – А про меня что скажете?
- Что счастлива ты бабьим счастьем и в несчастье. Видала, как на тебя нынче пажик тот, смазливый, что с Антошкой Брауншвегским пришел, во все глаза смотрел – чуть дырку не прожег! Ты княжна носик свой не морщи, в паже этом смелости побольше, чем во всех герцогах будет! Князь соврать не даст, повел он себя нынче смелее всех. И пройдошлив, что тоже по нынешним временам полезно. Что-то я носом его чую! Рядом вроде твой кавалер новоявленный…
Тут Мюнхгаузен понял, что самое время объявить о себе. Он вышел из своего убежища и почтительно поклонился сначала княжне, затем – с особой почтительностью - князю.
- Кто вы? Вы все слышали? – в ужасе вскрикнула Елена Михайловна.
Барон назвал свое имя и еще раз поклонился.
- Сударыня, - придав своему голосу предельное выражение почтения, сказал он. – Я не имею чести быть представлен вам и благородному отцу вашему. Но я потомственный дворянин хорошего рода, и это дает мне право предложить вам свою защиту, свою шпагу, и, если вы будете великодушны – свое сердце…
Княжна Елена уставилась на Мюнхгаузена со смешанным выражением изумления, неудовольствия и особого женского интереса. Ее отец смотрел спокойно и пытливо.
- Он и есть твой кавалер иностранный! - объявила Буженинова. - И хорошо, что ты ему приглянулась, а то слыхала я, что Анька-поганка тебя за шута Апраксина выдать хочет…
Княжна побелела, руки ее задрожали:
- Как, за Апраксина? Быть не может…
- А что? Императрица говорила, что он лучше всех голым задом на лукошке сидит, яйца высиживает… А, стало быть, княжне Голицыной, дочке квасниковой, самая пара будет.
- Не посмеет она, не посмеет! – закричал Голицын, утратив обычное спокойствие.
Квасник вскочил с колен, рука его порывисто метнулась на бок, как будто он искал отсутствующую шпагу. Но шпаги у этого гвардейского офицера, ставшего шутом, не было.
- Да кто ж ей помешает, князюшка? – безжалостно продолжала Буженинова. – Мы с тобой? Мы - не люди больше. Шуты мы. Служба у нас такая. Я, вон, свального греха еле избежала. И все потому, что себя жиром каждый день мажу. С головы до ног. Воняет от меня, чуешь? Даже шуты нос воротят, брезгуют.
- Что есть «свальный грех»? – спросил Мюнхгаузен, уже не ожидая ничего хорошего.
- А ты не знаешь, кавалер иностранный? – хохотнула Буженинова. – В стране твоей такого не водится?
- Может, и водится, - пожал плечами барон. – Но как я могу ответить, если не могу знать?
- Государыня потешаться изволит, - с непередаваемой, застоявшейся в берегах злостью и ненавистью объяснила шутиха. – Хочет, чтобы шуты и шутихи у нее на глазах совокуплялись. Любопытно ей, как это у нас происходит. Может, не так, как у нее с Бироном… Князюшку-то она пощадила, не допустила до свального греха. Все-таки – Голицын. А меня, беспородную, шутам отдать хотела. Так я накануне жиром намазалась, чтобы воняло от меня посильнее. Не захотели меня шуты, побрезговали. А меня с тех пор Бужениновой стали звать. Мол, я салом воняю. Так вот мы и живем здесь, кавалер иностранный… Едим друг друга, как умеем…
Голицын молчал, опустив голову. Княжна закрыла лицо руками и отвернулась.
- Мне невыносимо видеть ваше горе, сударыня! – воскликнул барон со всем пылом юного сердца. – Если вы пожелаете, я немедля брошу постылое пажество и сегодня же увезу вас отсюда, моя принцесса! Прочь из этой страны и из этого города! Домой, в Германию, где к вам станут относиться достойно вашего высокого рождения!
Он бросился к ее ногам и пытался поймать ее холодную руку и прижать к своим пылающим губам. Княжна Елена отстранилась с видимым раздражением:
- Что вы, сударь? Белены объелись?! Я почти не знаю вас, как вы смеете предлагать мне это? Да и где в мире сыщется место, где к бедной беззащитной девушке
